Андрей Шопперт – Красавчик. Аустерлиц (страница 5)

– Есть способ получения уксусной кислоты сухой перегонкой сырой древесины. Желательно сосны.

– О, вы, князь, знакомы с публикациями Филиппа Лебона. – Уважительно покивал Иоганн Иаков Биндгейм,[2] профессор химии и геологии в Дербентском университете.

– Лебона, Лебона… – Брехт где-то эту фамилию слышал, но вот точно не про уксусную кислоту.

– А в позапрошлом году он придумал чудную вещь – двигатель внутреннего сгорания, – добили Брехта немцы.

– Вона чё?! – Хрен бы с ним Геем Люссаком. Не хочет, не надо. А вот этого товарища точно нужно в свой удел залучить.

– А вы можете связаться с этим Лебоном, описать, как вы тут живёте-поживаете, и пригласить его сюда, – предложил профессорам Пётр Христианович.

– Не быстро письма ходят, но написать можно. – Иван Андреевич Гейм[3] – ректор университета, обвёл комнату, где они заседали, руками, показывая, что в Тмутаракань их князь загнал.

– Стоять. Чего это не быстро. У нас сейчас налажен путь морской и речной. За два месяца доставят. Пишите и зовите сюда. Он чем хоть занимается?

– Профессор механики в Школе мостов и дорог в Париже. – Фёдор Григорьевич Баузе, профессор юриспруденции и по совместительству заведующий музеем университета, показал, что и он про интересного француза в курсе.

– Все впятером пишите. Пять писем. Это же ценный кадр. Кстати, и Гей-Люссаку тоже напишите. Может, узнает, как вы тут устроились, и тоже захочет перебраться. И это, аксакалы, вы подумайте, может там, на чужбине, ещё несколько достойных людей чёрствый хлеб без соли доедают. А тут бы пригодились. Жду предложений и писем.

В общем, химики сделали установку пиролиза древесины. Дёготь на сапоги, спирты отогнали, смолы отфильтровали. Ну, вонючий, если честно, уксус получился, но обработали мыло, растворили, выпарили воду, добавили масел ароматических, что Матрёна предоставила, и посчитали себестоимость полученных свечей. Получилось дороже, чем у восковых.

Печалька.

Ещё раз прошлись по всем процессам. Не стали выбрасывать то, что раньше отходами посчитали, увеличили размеры тиглей и ёмкостей для пиролиза – и в результате стеарин стал даже чуть дешевле воска.

Вот на этих компонентах свечной заводик в Студенцах и построили. Щёлочь только доставляют в бочках из Дербента, остальное всё получают на месте.

– Нда. Попахивает. Не пойдём смотреть, Иоганн, голова разболелась. Завтра с утра, сейчас к Матрёне поехали. Даст чего от головы.

Событие шестое

Дело художника – рождать радость.

Ведьма всё так же проживала в избушке на курьих ножках. Вообще, время законсервировалось в её владениях. И сама за прошедшие пять лет ни на одну бородавку не изменилась. И обстановка в избушке не изменилась. Хотя нет, в обстановке перемены, добавилась ещё одна ученица.

– Хорошо, что приехал, касатик, – Матрёна сунула ему настоящий гранёный стакан, Мухиной изобретённый, с коричневой гадостью, в ответ на просьбу голову подлечить.

– Что опять не так? – Звучало-то приветствие бодро, но имея опыт общения с Матрёной, Брехт это её «хорошо» услышал как предупреждение, что сейчас взбучку получит.

– Немцы эти два новых, – Матрёна махнула на Василису, качающую ребёночка в люльке подвесной ногой, а руками чего-то в ступе перетирающую. – Не вылечу их. Не по силам мне. Остальные-то болячки и хвори изведу, а главные не по силам.

– Так Василиса писала, что Бетховен лучше слышать стал и звон в ушах прошёл. И какашки не чёрные больше. – Брехт зажмурился и жижу коричневую в себя втянул. Горечь горькая. Ну, это понятно. Сейчас аспирин это ивовая кора. Чего ей сладкой-то быть.

– Какашки исправили, кишки все промыли, и звон в голове пропал – это точно. Но дальше не знаю, всё одно плохо слышит немец, особенно правым ухом.

– Ну, ты же просто ведьма, а не волшебница Гингема. Нет так нет. Что, можно его в Дербент забирать?

– А Василиса? Ей учиться надо. И не бросила я ещё немца, колдую, – заржала-закашляла Матрёна.

– Васька, а сам Людвиг ван чего говорит, ты-то чего молчишь? – Пётр Христианович на Василису Преблудную переключился.

– Нам тут хорошо, – и на младенца кивнула. – Куда с малым в такую даль.

– Вам? А выступления, концерты? Что, не бузит композиторский муженёк?

– Так он же в Москву каждую субботу и воскресенье ездит. Там концерты даёт, и учениц набрал. Всё князья и графья. Княгини то бишь, и баронессы.

– Уведут…

– Я им уведу! – Матрёна двинула туда-сюда челюстью. – Уведалка срастётся.

– Ладно, так и не сказали, сам Бетховен в Вену свою назад не рвётся? – Пётр Христианович композитора больше года не видел. И сейчас его в Студенцах не было, и правда в Москву укатил.

– Рвётся иногда, – махнула рукой Василиса, – но кофе свой сварит, конфетами шоколадными заест, Петрушу покачает в люльке и отойдёт. Рояль только новый требует каждый месяц, чем старый не угодил?

– А как он с отцом Ираклием ладит? – вспомнил Брехт, что Бетховен, чтобы жениться на Василисе, перешёл в православие.

– Учит его отец Ираклий русскому языку, а ещё они хор церковный организовали и деток ещё на свирели вместе играть учат. Доволен Лёша, что религию сменил.

– Лёша?! Прикольно. Ладно, с Лёшей все ясно, а что со вторым немцем?

– Не могу я его вылечить. То же самое, что и с этим немцем. Здоровье поправила, от срамной болезни вылечила, как ты, вашество, говоришь, организм от ядов свинцовых почистила, а слышит плохо. Ему Васькин немец свою трубку слуховую отдал.

– Назад не собирается? – немец был необычный.

– Что он дурной, что ли?! Всё за Маняшей бегает, козёл старый. Рисует её и всё непотребство предлагает – нагишом её нарисовать. Я ему сказала, что если что сделает с девкой, то я ему стручок отсушу. – Грозно зыркнула Матрёна на вторую свою ученицу. Маняшу она взяла к себе после того, как выходила её от тяжёлой болезни. Брехт не понял, что это было. В письмах ему писали, что нечистый в неё вселился. Эпилепсия, наверное. Как раз Василиса была в Европах, а потом в Дербенте, вот бабке помощница и потребовалась, пациентов с туберкулёзом все больше и больше у ведьмы с каждым месяцем.

– И чем этот немец тут занимается, кроме того, как к девчуле пристаёт?

– Письмо жене написал. Должна сюда приехать. Не ладится у них с детками, все малые помирают. Скоро уже прикатит, – недовольно пробурчала бабка.

– Понятно. Ещё один терем строить будут. Так чем он тут занимается?

– В полон его болезные взяли. Всем картинки рисует. С утра до ночи малюет. Двух пареньков нанял краски ему смешивать. Вашество, ты Федьку этого турни, а то доведёт меня до греха, попотчую чем, чтобы не кидался на всех девок подряд. Да и отцы с братьями болезных княжон, чувствую, скоро дырок в нём шпагами понаделают. Ко всем подряд пристаёт, всех хочет голышом нарисовать. Седой весь, а туда же, как козлик вокруг девиц скачет.

Федька – это Франциско Гойя. Если верить письмам Антуанетты, то он узнал, что Бетховен уехал в Студенцы к ведьме лечиться от глухоты, бросил жену и работу и отправился следом. Тоже ведь глохнет. И ещё видения у него всякие бывают. Брехт всё же надеялся, что и у него, и у Бетховена – это просто отравление свинцом, но, видимо, нет. Как там, в сериале «Доктор Хаус» – это у него «аутоиммунное».

Нужно встретиться, поговорить хоть с интересным персонажем. Потом же доски на всех теремах в Студенцах поприбивают потомки. В этом тереме рисовал и пользовал княжну Растудыкскую известный испанский художник Франциско Гойя. А иногда и маменьку её княгиню…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.