Андрей Шляхов – Клиника С… (страница 8)

Чтобы никто не мешал процессу, дверь ординаторской заперли на ключ.

– Одно дело – подозревать, другое дело – видеть, – прокомментировал Капанадзе. – Какая спиртовка, какая джезва?

– Какой кофе? – поддержал Моршанцев. – Мы вообще чай пьем.

– Мой дед говорил, что чай хорош только в качестве средства от потливости ног! И это при том, что его жена, моя бабушка, всю жизнь проработала агрономом на чайной плантации. Сначала простым, потом – главным. Можешь себе представить, как доставалось деду дома за такие слова! Наши женщины только на людях покорные, лишнего слова не скажут. Дома они совсем другие. Темперамент, да…

Вымыв и насухо вытерев турку, Капанадзе насыпал в нее кофе, залил водой из двухлитровой пластиковой бутылки, стоявшей на подоконнике, зажег спиртовку и приступил к варке кофе. Попутно делился воспоминаниями:

– Я, можно сказать, у самой тети Ани учился варить кофе. Помнишь, была на закате социализма такая программа «Взгляд»? Ах да, ты на закате социализма «Спокойной ночи, малыши» смотрел и мультики. Сколько времени прошло, а? Так вот, в этой передаче тетя Аня учила весь Советский Союз варить правильный кофе. Так, чтобы пенка целый день стояла. Тетя Аня – это наша батумская буфетчица, которая славилась умением варить кофе. На весь Союз прославилась, представляешь? Только эта слава ей не очень помогла – странная она какая-то потом стала. Хотя, может, и не слава виновата, а возраст. Тетя Аня была на восемь лет старше моей бабушки Тинатин, которая жила на улице Камо, рядом с цирком. Интересно, вы сейчас знаете, кто такой Камо?

Моршанцев отрицательно мотнул головой.

– Товарищ Сталина, вместе банки грабили. Немножко в свой карман, немножко революционерам. Потом, когда Сталин уже стал главой государства, Камо погиб. Попал под единственный на то время в Закавказье грузовик. Шучу, не единственный, конечно, но близко к тому…

Кофе был настолько хорош, что его захотелось повторить. После второй чашки Капанадзе закончил с воспоминаниями и начал делиться опытом.

– Повышаем уровень? – спросил он, кивая на принесенное Моршанцевым толстенное «Руководство по клинической аритмологии», и сам же ответил на свой вопрос: – Повышаем. Только самого главного в книгах не пишут. Главному нас жизнь учит.

– Да, конечно. Опыт – лучший учитель.

– Конкретно в нашей специальности нет ничего сложного. Диагностика довольно простая, принципы лечения четкие, не размытые, операции несложные. Доктор Хаус от такой работы сразу бы заскучал. Но это только на первый взгляд. На самом же деле, если хочешь заработать, надо в первую очередь работать вот этим, – Капанадзе трижды постучал указательным пальцем по лбу. – Тот, кто плохо соображает, настоящих денег не заработает.

– Пример можно? – попросил Моршанцев, не совсем понимающий, к чему клонит Капанадзе.

– Можно, почему нельзя? Например – положили к тебе новенького. Официально положили, все как полагается, по состоянию здоровья показана установка ЭКС, в детали углубляться не стану, потому как они не имеют значения, россиянин с полисом. Что ты станешь делать?

– Лечить, – пожал плечами Моршанцев. – Чего тут еще делать?

– Очень многое! – воскликнул Капанадзе. – Больной должен понять, что его желания и показания – это еще не все. Необходимо схожее желание врача. Как говорил монтер Мечников, «согласие есть продукт при полном непротивлении сторон». «Двенадцать стульев» ты, надеюсь, читал?

– Читал.

– Очень хорошо, что читал. Умная книга и не занудливая, что редкость. Так вот, если ты что-то соображаешь, то начинаешь обстоятельно обследовать своего пациента и усердно искать любую зацепочку, уцепившись за которую можно потянуть время. Только, подчеркиваю, ищешь, а не создаешь на ровном месте. Всегда следует учитывать возможность жалоб, поэтому все должно быть задокументировано так, чтобы исключать возможность придирок. У меня друг работает терапевтом в призывной комиссии. Так они там делают деньги не на тех, кто здоров, ну их к черту, а на тех, кто реально болен. Пока не заплатишь, на твою болезнь внимания не обращают. Как только заплатил – делу дают зеленый свет. Если придут проверяющие – все у моего друга как положено и освобожденные от воинской службы больны по-настоящему. Понимаешь?

– Понимаю.

– Так и у нас, на случай жалобы нужно иметь документальное обоснование всех своих действий. Вот, прошу вас, смотрите – дважды назначали день операции, но по таким-то причинам приходилось его переносить. И вот для этого, для того чтобы обосновать свое желание и свое нежелание, нужны ум, знания и опыт.

– И многим пациентам так приходится обосновывать?

– Да почти всем! Вот, например, из тех, кто сейчас у меня лежит, на халяву проскочили только Тимошин и Перегудова. У Перегудовой сын в прокуратуре Юго-Западного округа работает, с этой публикой я предпочитаю не связываться, а Тимошин – ужасный человек, чуть что – пишет жалобы во все инстанции. На меня уже две написал, пока только директору института, а не президенту. Такого кверулянта надо обслужить как можно быстрее и так же быстро выписать, что я послезавтра и сделаю.

– А за что он писал на вас… на тебя жалобы? – полюбопытствовал Моршанцев.

– Первый раз он жаловался на то, что я не мою руки перед тем, как щупать его пульс во время обхода, а второй – на то, что я не стал назначать ему престариум, которого у нас нет, а назначил вместо него капотен. Если он не хочет за свои деньги покупать себе лекарства, то с какой стати это буду делать я? Лечись тем, что есть, и не выступай! Короче говоря – учись находить нужные аргументы и не балуй своих пациентов. И никогда не верь в эти сказки для идиотов о том, что тебя отблагодарят постфактум. Если бы я имел десятую долю того, что мне обещали, то давно бы уже бросил работу, купил бы себе виллу в Греции или на Кипре и жил бы в свое удовольствие, может, даже стихи бы писал. Люди несовершенны, пока ты им нужен – они готовы на все, как только нужда пропадает, они сразу же забывают о тебе. Или если не забывают, бывают же некоторые порядочные, то благодарят пятисотрублевой бутылкой коньяка московского розлива. У меня дома этим коньяком вся антресоль забита. Я сам такое не пью, держу для стимуляции сантехников и электриков. Иногда сосед-пенсионер просит опохмелиться, ему тоже даю. Вот на хрен мне нужна такая благодарность. Никого не интересует, что я ежемесячно должен… – тут Капанадзе запнулся и договаривать фразу не стал. – Мои проблемы никого не интересуют. Я врач, я клятву давал и поэтому всем по гроб жизни обязан. Разве это справедливо?

– У каждого свои понятия о справедливости, – уклончиво ответил Моршанцев, которого немного покоробила откровенность коллеги.

Уточнять, кому это Капанадзе «ежемесячно должен», не было нужды. По кое-каким обрывкам услышанных фраз Моршанцев успел понять, что врачи отделения интервенционной кардиологии ежемесячно передают заведующей отделением какую-то, судя по всему, довольно крупную сумму. Самому Моршанцеву никаких намеков на эту тему сделано не было, не говоря уже о прямой речи, из чего можно было сделать вывод о том, что «оброком» облагаются лишь доверенные и проверенные. Моршанцев не отказался бы, чисто из любопытства, узнать, о какой сумме или хотя бы сумме какого порядка идет речь, но спрашивать об этом у Капанадзе не стал. Такие вопросы задавать не принято, а правдиво отвечать на них – тем более.

– Ирина Николаевна – молодец! – продолжал Капанадзе. – Умная женщина, хваткая, нервная слишком, это есть, но на заведовании кто хочешь нервным станет. Моя мама терапевтическим отделением во второй городской больнице заведовала, так мы с братьями просто боялись ей под руку попадаться, когда она домой приходила. Ждали, пока она поест, кофе выпьет, бабушке новости расскажет… С людьми вообще нервно работать, а с больными – тем более. Это у патологоанатомов хорошая работа, ни пациенты их не достают, ни родственники. Забыл уже, к чему я эту песню завел?

– Про Ирину Николаевну зашел разговор, – ответил Моршанцев.

– Да-да, про нее. Так вот, обрати внимание, как она с клиентурой работает. Четко так все дает им понять, причем прямо ни одного слова не скажет, чтобы никто не смог за язык ее поймать. Довжик все время шипит, что заведующая нас всех в черном теле держит, сама все решает, а я ей говорю: «Ритуля, зато мы свой кусок хлеба спокойно едим, знаем, что не подавимся им». Разве этого мало? Кстати, Дима, ты в курсе, что своим трудоустройством ты в некотором роде обязан Рите?

Услышь Моршанцев, что солнце начало всходить на западе, а садиться на востоке, он удивился бы куда меньше.

– Я?! – вытаращился он. – Маргарите Семеновне?

– Да. Как только стало известно о переводе нашего доктора Черкасского в Калининград, Рита сразу же принялась «сватать» какую-то свою подругу. Не только Ирину Николаевну обрабатывала, но и к Валерии Кирилловне ходила. Так всех достала, что Ирина Николаевна поспешила… Ну, в общем…

– Взять кого попало, лишь бы не протеже Маргариты Семеновны, – докончил Моршанцев.

– Все мы когда-то были начинающими докторами. А насчет «кого попало» я ничего не говорил – это все твои выдумки. Мы, конечно, ожидали, что она возьмет врача с опытом работы, но кардиохирурги не стоматологи, нас не так уж и много…