Андрей Шерстюк – Две вселенные (страница 1)
Андрей Шерстюк
Две вселенные
Самая долгая и сложная война – это перемирие с самим собой.
Пролог
Тяжкий, удушливый мрак ночи придавил город, и лишь в крошечной радиостудии, подобно последнему оплоту безумия, теплился жёлтый свет абажура. Лев, сгорбившись над пультом, впивался пальцами в виски, пытаясь выжать из себя хоть каплю вдохновения. В наушниках, точно назойливая муха, жужжал голос Светланы Петровны, требовавшей «позитива и формата». Но душа, измождённая долгой ночной бденью, молчала, и вместо слов рождались лишь тягостные вздохи да треск помех.
– Лев! – врезался в сознание металлический голос, уже без прикрас, прямо из динамика над дверью. – Ты меня слышишь? Или уже спишь в эфире?
Он вздрогнул, чуть не опрокинув стакан с остывшим чаем.
– Светлана Петровна, я… я работаю над атмосферой…
– Атмосферу в сортире наводи, а у нас рейтинги падают! – вспыхнула она. – Люди включают, слышат твоё заунывное бурчание и выключают! Или ты думаешь, у них от твоих «ночных симфоний» жизнь лучше становится?
Лев сгрёб в кучу исписанные клочки бумаги – бессильные попытки родить хоть что-то, что устроило бы и его, и её. Рука сама потянулась к кнопке, запускающей запись с очередным меланхоличным треком.
– Вот, слушайте… это… голос ночного города…
– Выключай! – рявкнуло из динамика. – Немедленно! У нас через двадцать секунд реклама шампуня от перхоти! Это – формат! Это слушают! А твои душевные терзания никому не интересны! Понял?
Тишина в студии после этих слов стала оглушительной. Даже треск в наушниках стих. Лев медленно снял их, и они грузно шлёпнулись на пульт. Пальцы нащупали в кармане пачку леденцов, но жевать уже не хотелось. Хотелось зарыться куда-подальше, в тишину, в темноту, где не будет этого вечного, унизительного пресса.
– Позитив… – прошептал он в мёртвый микрофон. – Прямо в сердце.
Он вышел из студии, не оглядываясь. Путь домой был смутным пятном: мелькание фонарей, отражённых в мокром асфальте, давящая тишина собственных шагов. Эта женщина, Светлана Петровна, своим холодным, расчётливым прагматизмом выставляла напоказ всю его несостоятельность, всю жалкую романтику его одиноких ночных бдений. Она была голосом того самого мира, который он тщетно пытался облагородить своими «симфониями», и который плевать хотел на его душевные порывы.
Его квартира встретила привычным хаосом. Бардак был продолжением его внутреннего состояния – брошенные вещи, немытая посуда, стопки книг, которые собирался прочитать. Он не включал свет, плюхнулся в кресло, и оно жалобно скрипнуло, приняв его вес. В голове стучало: «Неформат. Неформат. Неформат».
Глава 1: Неудачный порыв
Тягостное чувство, рождённое ночным позором в эфире, не отпускало Льва и наутро. Оно въелось в него, как смог, перемешавшись с горьким осадком вчерашнего провала в кафе. Он метался по квартире, этой воплощённой его внутренней неустроенности, и каждый предмет здесь напоминал ему о его же собственной нелепости.
Вот на полке пылится книга, которую он собирался прочитать год назад. Вот валяется билет на выставку, куда он так и не сходил. А вот – тот самый злополучный свитер с оленями, в котором он являл миру свою «уникальность», а на деле – обыкновенную неряшливость. Всё было немым укором, свидетельством тысяч неосуществлённых намерений, разбитых вдребезги порывов.
Мысленно он вновь и вновь возвращался к тому моменту в «Колибри». К её глазам, поднятым на него в недоумении. К той дурацкой опунции в его дрожащих руках. К алой капле на её пальце, ставшей клеймом его идиотизма.
«Надо было сказать иначе, – бубнил он, сгребая с дивана ворох бумаг. – Найти другие слова. Не тыкать в неё этим колючим уродцем, а… а что?»
Ответа не было. Была лишь гнетущая тишина, изредка нарушаемая скрипом пола под его ногами. Он подошёл к окну. За стеклом медленно угасал день, серый и безучастный. Таким же угасанием казалась ему и его собственная жизнь – беспорядочная, лишённая смысла и цели.
Он потянулся к гитаре, стоявшей в углу, но пальцы не заиграли. Они бессильно провели по струнам, извлекая жалкий, фальшивый звук. Даже музыка, всегда бывшая его утешением, отвернулась от него.
Внезапно его взгляд упал на экран телефона. Там среди уведомлений о спаме одиноко светилось сообщение от Светланы Петровны: «Завтра к девяти. С новыми идеями. И чтобы без твоих депрессивных симфоний».
Новые идеи? Какие ещё идеи могут родиться в этой пустоте, в этом хаосе? Он швырнул телефон на диван и снова принялся шагать по комнате, чувствуя, как стены медленно, но верно смыкаются вокруг него.
Одиночество, всегда бывшее его фоном, теперь обрело плотность, вес. Оно висело в воздухе, как тяжёлые портьеры, не пропускающие свет. Он был не просто один – он был не нужен. Никому. Ни начальнице, ждущей от него «формата». Ни той девушке в кафе, которую он сумел лишь напугать и озадачить. Даже самому себе он был не нужен, ибо что представлял из себя он, как не клубок невоплощённых желаний и несделанных дел?
Он остановился посреди комнаты, охваченный внезапным, острым желанием всё крушить и ломать. Опрокинуть этот стол, заваленный хламом! Швырнуть в стену гитару! Выбросить в окно все эти дурацкие книги, которые он никогда не прочтёт!
Но вместо этого он лишь бессильно опустился на пол, прислонившись спиной к дивану, и закрыл лицо руками. Ни крика, ни слез – лишь тихая, всепоглощающая волна стыда и отчаяния накатила на него. Он был уничтожен. Окончательно и бесповоротно.
Именно в этот миг полной капитуляции, когда он уже почти смирился с тем, что так и останется навсегда в этом болоте собственной никчёмности, воздух в комнате дрогнул. Пахнуло чем-то чужим – свежим, горьковатым, как полынь. Или это ему померещилось?
Лев медленно поднял голову. Комната была пуста. Так же завалена, так же неприютна. И всё же… что-то изменилось. Что-то неуловимое. Словно в привычный, заезженный до дыр звук его существования вкралась чужая, очень тихая нота.
Он замер, вслушиваясь. Но слышал лишь тяжёлое биение собственного сердца. Безумие. Оно начинается. Одиночество и стыд свели его с ума. Вот и всё объяснение.
С этим горьким выводом он поднялся, чтобы налить себе воды. И только тогда, проходя мимо книжной полки, он заметил нечто, заставившее его кровь похолодеть.
На полке, аккурат между томиком Достоевского и запылённой антологией поэзии, стояла его зубная паста. И выдавливалась она не с конца, как он это делал всегда, вяло и небрежно, а ровно с середины – аккуратной, упругой горошиной.
Он не делал этого. Он никогда так не делал.
Лев застыл, ощущая, как по спине медленно ползёт холодок. Это было уже не одиночество. Это было нечто иное. Нечто совершенно новое.
Глава 2: Здравствуй, это я
Лев стоял, не в силах оторвать взгляд от тюбика. Эта идеальная горошина пасты казалась ему теперь зловещим знаком, насмешкой над его хаосом. Рука сама потянулась, чтобы сжать тюбик с конца, испортить этот дурацкий порядок – но он остановил себя. Что, если это он? Что если в припадке забытья он сам вдруг породил в себе эту чужеродную аккуратность? Мысль была столь же пугающей, сколь и маловероятной.
Он отшатнулся от полки и, пятясь, спиной наткнулся на что-то мягкое. Обернулся – это был диван, заваленный одеждой. Он рухнул на него, и облако пыли взметнулось в воздух, заколебалось в луче заходящего солнца.
И тогда он увидел её.
Не сразу. Сначала – краем глаза. Пятно спокойствия в бурлящем море его беспорядка. В глубоком кресле у окна, которое ещё вчера было погребено под грудой свитеров и журналов, а сейчас было пусто, сидела женщина. Полулежа, поджав под себя босые ноги, она читала книгу. Тот самый томик Достоевского, что стоял рядом с злополучной пастой.
Лев замер, перестав дышать. Он ждал, что видение рассыплется, превратится в очередную галлюцинацию, порождённую стыдом и усталостью. Но нет. Она оставалась на месте. Перелистнула страницу. Звук шороха бумаги был на удивление плотным, реальным.
На ней были просторные льняные брюки и тёмный свитер с высоким горлом. Волосы цвета тёмного мёда были убраны в небрежный узел, из которого выбивались несколько прядей. Она выглядела так, будто всегда сидела в этом кресле, просто он её до сих пор не замечал.
Сердце Льва заколотилось, готовое вырваться из груди. Он протёр глаза, но фигура не исчезла. Тогда он сделал шаг вперёд, потом ещё один, движимый смесью ужаса и неукротимого любопытства.
Кот Васька, спавший на подушке, вдруг поднял голову, лениво потянулся и, спрыгнув, прошёл через всю комнату. Он подошёл к креслу, потерся о его ножку, а затем запрыгнул на колени к незнакомке и устроился там, словно так и было заведено испокон веков. Его громкое мурлыканье стало единственным звуком в комнате.
Это окончательно свело Льва с ума. Кот. Кот видел её. Значит, это не бред.
Он стоял в нескольких шагах, не в силах вымолвить слово. Рот был сухим.
Она медленно подняла на него глаза. Глаза были спокойными, усталыми, цвета старого янтаря. В них не было ни удивления, ни страха.
– Кофе, – произнесла она, и её низкий, немного хрипловатый голос прозвучал на удивление естественно в этой безумной обстановке, – лучше заваривать водой градусов в девяносто. Не крутым кипятком. Ты убиваешь весь вкус. Молоко и сахар тоже, кстати не подчеркивают его вкус.