Андрей Шаров – Искатель, 2001 №8 (страница 21)
…Обычно под вечер люди возвращаются домой.
Они вышли на одной остановке, и он проводил его до подъезда. Второй этаж. Тот даже не обернулся. Что ж, по крайней мере, уже есть от чего отталкиваться…
И все же иногда появлялось знакомое чувство неоправданное™ всего предприятия. Но удобнее было считать это минутами слабости, поэтому в такое время он просто направлял мысль в другое русло.
Он часто ловил себя на мысли, что постоянно беспричинно улыбается. Интересно, как это выглядело со стороны. Глупо, вероятно. Впрочем, он давно уже отучился считаться с мнением других в таких мелочах.
…Ясно было, что деньги не сделают его счастливее, так же как и богаче. Но что-то они все же принесут.
Просто это дело, как и любое другое, требовало логического завершения. Можно было поставить точку прямо сейчас, не продолжая ничего. Тоже решение. Но, достаточно однобокое, размышляя отвлеченно, то, к чему все равно пришлось бы вернуться рано или поздно. Это было не проявлением воли, а лишь попыткой обосновать бездействие и трусость.
Нужны были определенность и твердое решение. Отступить сейчас — означало проиграть, даже не успев ничего начать.
Странный способ встать на ноги, хотя и далеко не новый.
Он позволял мыслям свободно бродить, не ограничивая их, зная, что все равно придется вернуться к той же мертвой точке, с которой он начал несколько недель назад…
Он улыбался, наблюдая за знакомыми аргументами, но сейчас они были не более чем постоянным атрибутом внутреннего диалога: улыбка предназначалась не им, а принятому решению.
Становилось смешно от оправданий и доводов, приводимых себе же. Все свое внимание он фокусировал на себе, не будучи эгоистом. Выглядело все это наверняка забавно, хотя себя он знал и уже давно не удивлялся.
Хотелось, пусть ненадолго, воспитать в себе искусственную злость, расставшись с близкими людьми, так, чтобы вне его не осталось резервов, на которые можно было бы положиться. Еще, пожалуй, чтобы не испытывать ни сожаления, ни жалости к себе. Прошлое перечеркивалось только ради настоящего, хотя за свое будущее он не дал бы сейчас и ломаного гроша.
Было, наверно, еще подсознательное наслаждение причиняемыми себе страданиями. Но на потворство ему не оставалось ни времени, ни желания.
Любое решение несло в себе ошибку, сейчас или позже каким-то образом отражаясь на окружающих. Значит, критерий был в самом поступке и его последствиях, поскольку безошибочно только бездействие… Хотя, нет, бездействие еще более ошибочно. Кроме того, рождает сожаления и неудовлетворенность…
Уже не сдерживаясь, он весело засмеялся. Он опять возвращался к тому, с чего начинал. Верно было только собственное решение, однажды принятое и несгибаемое. Была еще этическая сторона, по сути, еще более эфемерная, чем все остальное. Но к ней он даже не обращался.
Много раз он размышлял об оружии, но поначалу к чему-то определенному так и не пришел. Удобнее всего был пистолет, но денег на него не было. К тому же протянулась бы еще одна нить между ним и убийством. Пусть предполагаемая, но принимать решения и учитывать случайности нужно сразу, чтобы не возвращаться к ним впоследствии… Оставался нож. Близость контакта не пугала — крови он не боялся.
Достать нож необходимо было в таком месте, с которым его не связывало абсолютно ничего, даже случайное знакомство. Все-таки время у него еще было.
И здесь ему опять повезло. Хотя, возможно, он все отдавал делу, и оно платило ему тем же. Впрочем, вероятнее всего, он был настроен на определенную волну, и мысль была нацелена на то, в чем он больше всего нуждался…
В столовой, куда он зашел поесть, продавец оставил на прилавке большой разделочный нож. Вместе с блюдами он положил его на поднос, сдвинул тарелки и сел за стол. Никто ничего не заметил.
Пусть медленно, но все шло к завершению. Без малейших пока затруднений. Он знал, что масса непредвиденного произойдет именно в последний момент, а также позже. И все же отсутствие отрицательных факторов отчасти пугало. Все было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго.
Часами — гуляя или лежа на кровати — он обдумывал решающие мгновения, находя неточности в своих действиях и предыдущих расчетах.
Карманы должны быть пусты, ботинки на шнурках и одежда без пуговиц. Нож привязан к предплечью. Скорее всего, придется войти в квартиру, но начнется все еще на лестнице. Предположительно, в квартире будет один человек. Если же квартира будет не пуста… Н-да, придется подчищать все на месте…
Предположительно, никто не хватится человека до утра, и, тем не менее, нужно будет покинуть квартиру через десять-двенадцать минут. Достаточно, чтобы взять деньги и проверить, не осталось ли улик. Если денег окажется много, изрядную часть придется оставить.
Впрочем, всех улик невозможно избежать — само преступление уже улика. Если же его трюк с деньгами поймут, по крайней мере, он выиграет некоторое время. Нож надо взять с собой — где-нибудь по дороге воткнуть глубоко в землю. Кроме того, нужно будет подальше уйти пешком, потом поменять, по меньшей мере, четыре-пять машин и, наконец, домой опять идти пешком. Достаточно близко к дому и достаточно далеко от последнего места контакта с людьми, непосредственно после убийства…
Он произносил это слово десятки раз, так что пугающее изначально значение пропало, сохранив просто набор звуков…
…Оставалось два дня. Немного нервничая, как и перед каждым новым делом, он был готов. Где-то наверняка недосмотрел слабые места: всего учесть просто невозможно. И все-таки он был готов… Он опять подстраивал окружающее под себя, а не наоборот. Слова, несущие отрицательный оттенок, повторяемые до бесконечности, изменяли значение или вообще теряли его. С ним исчезало и все, стоящее за словом. Но результат получался как раз таким, какого он желал: слова и значение сливались в одной точке, оставаясь звуками и ничем больше…
…Он шел по ночному городу, улыбаясь тишине и мутно-желтому свету фонарей. Сил оставалось все меньше. «Только бы дойти до дома».
Парень оказался не промах. Но он опять выиграл, как выигрывал всегда. Он просто не мог позволить себе проиграть. В карманах лежали деньги. Впервые он имел столько сразу. Отчего-то сейчас это не радовало. Он посмотрел на руку. Ладонь была в крови…
Глубокая рана в боку отвратительно ныла… «Да, — тоскливо улыбнулся он, — жизнь отнимает слишком много времени…»
ШТА НА НЬ?
или
МИФ О ПОРТАХ
ДЛЯ СТЕПНЫХ КОРАБЛЕЙ
Туч на небе не было. Никаким подозрительным ветерком не тянуло. Значит, решил Коназ, то не буря надвигается.
Обернулся и окинул оценивающим взглядом войско. Хороши! Ладно скроены, как на подбор. Стройные ряды натренированных торсов. Мускулистые ноги, сплошь покрытые красивым бронзовым загаром. Отливающие золотом кудри на ровно слепленных головах. Перехваченные кожаными обручами высокие лбы, аккуратные бородки на лицах бывалых мужей и легкий пушок над губами вьюношей. Они и в доспехах-то не нуждаются. В легких полотняных рубашках без рукавов и длиной на две ладони ниже пояса, защищаясь не слишком крепкими щитами, эти витязи пешими запросто выстоят против любого неприятеля. Даже конного, с длинными пиками. Даже в медных пластинах и панцирях. «Победим и этих», — подумал Коназ, вновь устремляя взгляд на клубящуюся вдалеке — теперь уже было видно, — под копытами боевых коней, тучу пыли. По рядам войска прокатился легкий гул: «Идут!» И чем ближе подходило вражье полчище, тем меньше уверенности оставалось в душе Вождя. На расстоянии примерно в три-четыре перелета стрелы стало хорошо видно, как их много, значительно больше, чем воинов Велеса. Однако никакого даже слабого намека на тревожный ропот позади себя он не услышал.
Их с грудного возраста готовили умереть, защищая родное племя. И каждый уже к тринадцати-четырнадцати годам вырастал в крепкого, выносливого, умелого бойца, стрелой поражающего быка в нежное место между рогами. Все знали: пусть бойцов будет мало, но зато каких!
От конной толщи врагов отделилась маленькая группка. Один держал знамя с изображением… чего-то странного: нечто, похожее на лунный диск, вокруг — звезды и… какая-то непонятная птица над луной.
— Невесть что вышили на полотне! — с нарочитым хохотом указал на вражеское знамя Вождь сынов Велеса.
И бойцы подхватили смех.
Не обращая внимания на поведение противника, неприятельские парламентеры подъехали к рядам голоногих мужей почти вплотную.
— Подчинитесь нам! Мы — арии, прямые потомки сынов Бога! — заявил державший знамя на ломаном языке сынов Велеса. — Подчинитесь! И останетесь живыми!
Вместо ответа усилился хохот. А один из воинов, шагнув из ряда, указал в сторону чужаков:
— Смотрите, что на них!
Перенесись житель двадцатого века на машине времени к этому войску, насмешливая фраза златокудрого парня прозвучала бы для его уха как «Зри, шта на нь!». И увидел бы наш современник, что укутаны эти чужеземные всадники с головы до пят: шлемы их были похожи на шар (сделанный, по всей видимости, из тыквы, покрытой сверху толстым слоем кожи — проку от такого шлема никакого, зато вид необычный), прикрывающие корпус платья ниспадали волнообразными складками, а ноги прятались в широкие куски ткани — каждая нога была обернута, от пяток до ягодиц. Налетел внезапный порыв ветра, и одежда врагов раздулась, приняв шарообразную форму. Со стороны это выглядело настолько забавным, что Велесовы дети на миг потеряли голову от смеха.