Андрей Северский – Разум атмосферы (страница 4)

— Расстояние до первого узла?

— Тысяча сто километров.

— Значит, обычная волна пришла бы позже.

— Или раньше, если источник не здесь.

Рен добавил остальные станции. На расстояниях от четырёхсот до трёх тысяч километров приборы отмечали один и тот же слабый скачок в пределах двух десятых секунды. Не фронт, расходящийся от центра, а событие, случившееся сразу в нескольких местах.

— Ошибка времени, — сказала Мира.

— Я тоже хотел, чтобы это была она. У четырёх станций атомные часы, у двух — астрономическая коррекция, одна пишет на механический барабан. Там смотритель фотографировал лист раз в час. Бумагу трудно синхронно взломать.

На последнем снимке тонкое перо оставило едва заметную ступеньку.

— Амплитуда?

— Везде разная. Знак тоже. Совпадает момент.

— Не момент. Окно наблюдения.

Рен прищурился.

— Решила стать осторожной?

— Решила не подарить Самиру формулировку, которую он сможет опровергнуть одним прибором.

— Ты уже подарила ему импульс.

Упрёк был заслуженным, но Рен произнёс его без злости. От этого он резал точнее.

Мира увеличила график механической станции. Перо дрогнуло через тринадцать минут после её команды — команды, о которой смотритель не знал и которую его прибор не мог получить. Но скачок был слишком мал, чтобы исключить вибрацию, прикосновение, грузовик у здания.

— Нужны исходные листы и журнал дежурного.

— Курьер уже летит.

— Без нашего финансирования?

— Через университетский консорциум. После твоей публикации половина мира хочет доказать, что мы идиоты. Иногда открытые данные работают.

На стене вспыхнуло приглашение в контур слушаний. Самир отвёл им ровно двадцать минут.

Он появился не один. В виртуальном зале сидели представители четырёх прибрежных регионов, диспетчер турбинных ферм и женщина из Тарсиса, отвечавшая за высотную устойчивость. Последнюю Мира узнала слишком быстро: Ная Руденко, начальница смены Лады.

Лады в списке не было.

— Запись открыта для сторон договора, — сказал Самир. — Доктор Авдеева, представьте только подтверждённое.

Мира вывела девять графиков.

— Независимые станции зарегистрировали изменение давления в одном временном окне. Задержка относительно импульса «Изобары» — около тринадцати минут. Пространственное распределение несовместимо с обычным распространением волны от обсерватории.

— «Несовместимо» значит невозможно? — спросил представитель островных платформ.

— Значит, наша текущая гипотеза источника неверна либо есть механизм связи, которого нет в модели.

— Сеть «Хор»?

— Четыре станции не получают её коррекций. Одна механическая.

— Но все находятся в одной атмосфере, — сказал Самир. — Это пока не независимый канал, только независимый прибор.

Он не спорил с цифрами. Он очерчивал границу вывода, и Мира с неприятным уважением поняла, что сделала бы то же самое.

Ная подняла руку.

— Тарсис отмечает изменение струйного течения через тринадцать минут после вашего теста. Оно мало, но направлено против прогноза. Вы можете гарантировать, что следующий импульс не изменит подъёмную силу города?

— Следующего импульса не будет без нового разрешения.

— Я спросила о гарантии.

— Нет. Не могу.

В зале стало тихо. Мира видела только лицо Наи и маленький знак Тарсиса у её плеча. Город держался на сочетании аэростатической подъёмной силы и постоянной опоры на высотное течение. Несколько процентов скорости ветра означали смену эшелона; длительное отклонение — спуск.

— Тогда Тарсис требует заморозить не только выбросы, — сказала Ная. — Любые активные команды «Хору» в экваториальном секторе.

— Поддерживаю, — сразу произнёс представитель турбинных ферм.

Один за другим к требованию присоединились остальные. Не из общего страха: острова опасались осадков, энергетики — ветра, Тарсис — высоты. Одинаковое решение складывалось из несовместимых рисков.

Самир дождался последнего голоса.

— До завершения независимого аудита все активные эксперименты «Изобары» заморожены. Узлы сектора остаются в ручном режиме. Наблюдение и анализ продолжаются в открытом контуре. Возражения?

Мира могла возразить. Заморозка уничтожала шанс быстро повторить событие при сходных условиях. Через сутки сменится поле влажности, через трое — уйдёт течение, и первое наблюдение останется уникальным. Научно это было почти равнозначно потере.

Но Ная ждала её ответа от имени города, где жила Лада. А четыре региона впервые получили право остановить опыт до того, как стали его ущербом.

— Нет, — сказала Мира. — Я согласна с заморозкой.

Рен повернул голову. Самир не проявил удивления.

— Согласие внесено в протокол, — сказал он. — Отдельное условие: аудит включает личные команды всех операторов за тридцать суток.

— Моих достаточно. Решение приняла я.

— Последствия прошли через систему. Проверяется система.

— Не превращайте команду в подозреваемых ради моей подписи.

— Я не ищу сообщника. Я устанавливаю, какие ещё действия мы не видим.

Слушание закончилось ровно на двадцатой минуте.

Мира осталась перед пустыми креслами. Она ожидала ярости от потери доступа, но чувствовала облегчение. Решение больше не принадлежало ей одной. Вместе с властью исчезла возможность снова назвать импульс калибровкой.

— Ты правда согласна? — спросил Рен.

— Нет. Поэтому и согласилась вслух.

— Убедительно.

— Если бы заморозка нравилась мне, она ничего бы не ограничивала.

Эва вызвала их спустя два часа. На этот раз за её спиной было дневное окно и три пустые кружки.

— У меня плохая новость для любителей взлома, — сказала она. — И хорошая для любителей кошмаров.

— Выбирай среднюю, — попросил Рен.

— Я искала тринадцатиминутные интервалы в истории «Хора». Нашла слишком много, потому что любое число можно найти, если мучить архив достаточно долго. Тогда убрала все данные сети и взяла оцифрованные барограммы старых станций.

На экран легла пожелтевшая полоса с неровной линией.

— Это что?