Андрей Сергеев – Альбом для марок (страница 60)

      Зазво́ним в колокола китайские,       Вынем шпагу Наполеона       И засунем ее в пещеру Соломона.

Гимназическое склонение:

      День был Именительный,       Я ей Предложный,       Она мне Дательный,       Мы с ней Творительный,       Она Родительный —       Чем же я Винительный?

Классика – Лука Мудищев и Евгений Онегин – сочинения то ли Баркова, то ли Есенина:

      Я вас прошу, придите в сад       На место то, где кошки ссат…            Оркестра звуки ввысь неслись,            Онегин с Ольгою еблись…

Народный театр:

      – Где ты был, Савушка?       – В Ленинграде, бабушка.       – Что там делал, Савушка?       – Девок еб, бабушка.       – Сколько раз, Савушка?       – Сорок восемь, бабушка.       – Что так мало, Савушка?       – Хуй сломался, бабушка.       – Ты бы склеил, Савушка.       – Клею нету, бабушка.       – Ты б купил, Савушка!       – Денег нету, бабушка.       – Ты б заня́л, Савушка!       – Не дают, бабушка.       – Ты б украл, Савушка!       – Иди на хуй, бабушка!

Почти баллада:

       Двадцать пятого числа        Маша с улицы пришла.        Только стала спать ложиться —        Что-то в брюхе шевелится,        Не то мышь, не то лягушка,        Не то маленький Ванюшка.        Стала мать ее ругать:       – Ах ты, сука, ах ты, блядь,        Кто тебе велел давать?       – Не твое, мамаша, дело,        Не твоя пизда терпела,        Не твой старый чемодан —        Кому хочу, тому и дам.

Новый Гоп-со-смыком (Гоп-со-смыков набежит с том):

      По бульвару Лялечка гуляла, да-да,       Атаманов много Ляля знала, да-да,       Своей талией пушистой,       Своей юбкой золотистой       Ляля атаманов привлекала, да-да.

Сексуальный фольклор обстоял нас с рождения. С каждым годом он делался громче, грубей, неотвязней. При этом матерная сексуальность была не руководством к действию, а скорее – сказкой, ловкой выдумкой, ирреальностью:

– Мальчик, чего ты больше всего хочешь?

– Рогатку.

– А если нет рогатки?

– Тогда девочку.

– Что ты с ней сделаешь?

– Заведу ее в лес, сниму с нее трусы, вытащу резинку и сделаю рогатку!

И вот фольклор оказался самой жизнью. Он обращался прямо к той темной, густой и тягучей жизни, которая всколыхнула нашу телесность, разбередила душу и раздражила ум каждым прикосновением к действительности. От действительности хотелось зарыться в себе, от разбухания и брожения внутри хотелось бежать сразу во все стороны.

Шурка был уличный, я домашний. И все-таки – оба —

      Сидели мы на крыше,       А может быть, и выше,       А может быть, на самой на трубе.

В который раз потрясенный Шурка пересказывал мне, как его одноклассник буднично сказал однокласснице: – Варька, пойдем поебемся. – И одноклассница буднично ответила: – Не, назавтра столько уроков задали… – Это была земля, это было естество. С нашей крыши мы не могли ни опуститься до земли, ни возвыситься до естества. Не хватало воли и воображения. Подавляющее большинство наших сверстников находилось в том же параличе.