Андрей Сергеев – Альбом для марок (страница 43)

– Деревня серая.

– Дворяне бывшие. Как редиска – внутри белые, сверху красные. Все выслуживаются. На кого хошь раздокажут. Пакостники.

– Поповичи. От поповского семени не жди доброго племени. Жадные, изовравшиеся, прямʼ – русские евреи.

Евреи – особый разговор. Большая Екатерининская считала, что революцию сделали нам евреи. Литвинова бабушка величала сионским мудрецом. В еврействе подозревали Сталина, Ленина – никогда: в его пору всеобщим жидом был Троцкий. Вне подозрений – вожди ГПУ: Дзержинский, Менжинский, Ягода, Ежов.

Евреев на Большой Екатерининской никогда не было.

Вчуже читали про дело Бейлиса и самодовольно:

– Вот какие мы, не дали безвинно пропасть.

Погромы осуждали тоже со стороны, не могли и не пытались представить себя на месте громимых.

После революции образовалось жидовское засилье:

– Куда ни глянь – везде они. Два жида в три ряда́.

– Все устраиваются, да еще-ещʼ своих норовят вытянуть[24]:

– Во все дырочки пролезем, Трай-лей-бум!      – Я на бочке сижу,       А под бочкой каша.       Вы не думайте, жиды,       Что Россия – ваша.

В двадцатые годы сказать: Я – русский – было почти то же, что сказать: Я – контрреволюционер. Сказать: Ты – еврей, – было почти то же, что сказать: Я – антисемит.

Всякий на Большой Екатерининской обиделся бы, если бы его назвали антисемитом. Обостренное внимание к вдруг замелькавшим евреям шло не от антисемитизма, а от старания и невозможности уразуметь:

– По десять человек в одной комнате готовы жить. И все им не тесно: кагал.

– То-то видно. Не успеют приехать – им отдельную квартиру…

– Отродясь не моются, грязные, луком протухли.

– Чистюли, знай намываются. Рубашки чуть не каждый день новые.

– Работать не любят. Оттого и командуют, что работать не любят.

– Работящие такие. Жен работать не заставляют, всем обеспечат.

– Умные. Детей учат на скрипочке. Пианино за собой не потащишь, а скрипку взял и пошел…

– Дубы стоеросовые. Хоть им кол на голове теши – все переспрашивают.

– К языкам способные – любой живо выучат.

– Хоть бы русский не выворачивали! Всю жизнь живет в Москве, а говорит как местечковая: паражочэк с тваражочком.

– Над своими трясутся: – Яшька, ешь кугиный жьиг!

– Евреи земные, реальные, не очень переживают, когда у них кто умрет.

Большая Екатерининская приходила к выводам:

Во-первых, евреи сами знают, что евреями быть стыдно:

– То-то они русских фамилий понахватали – скрывают все.

– Манькой назвали – в честь бабки Матли.

Во-вторых, евреи самые что ни на есть не свои:

– На праздник Кучки у них кто выше прыгнет, тому грехи отпустятся.

– В трамвае опять слышу галдят: фир пар порцелейн теллер лах.

– Нас не любят…

Большая Екатерининская была готова любить евреев культурных[25], то есть обрусевших, которые не похожи на местечковых, махровых. Такими даже умилялись: руки-ноги есть, голова не песья, по-русски знает, даже зубы болят, как у людей.

И после войны, когда Сталин выпил за русский народ, Большая Екатерининская поняла, что он имел в виду, но не перестала верить в засилье. Когда слышали, что евреев не берут на работу или гонят, с сомнением:

– Это они преувеличивают.

– Привыкли плакаться…

И по-прежнему про каждого нового человека:

– А он не еврей?

Все остальные вместе взятые народы занимали в сознании места куда меньше, чем одни евреи.

Кроме евреев, в рассеянии среди русских жили татары, китайцы и немцы.

Татарам помнили с тех самых пор, злорадствовали, что теперь они дворники да старьевщики, кне́зи:

– Шурум-бурум, старьем-берем!

Ох, ох, не дай Бог, С татарами знаться — Некрещеная душа Лезет целоваться.

После ВОСРа татарин вдруг стал опасностью:

– К кому придут, спросют? К дворнику. На обысках кто сидит? Дворник…

Опасность китайская быстро прошла и забылась:

– Как сейчас помню, в девятнадцатом году сидит хо́дя на тумбе, ищется. Вошь поймал – и на зуб. Хрустнул и проглотил: “Ши-зя-ши шии…”

– Ходя, добродушный такой, все ходит, фокусы показывает. Приставит к больному зубу трубочку, поколдует – вытащит червячка: вылечил.

– Китайцы на Сретенке прачечные держали. Чисто стирали, не обманывали…

До войны во дворе доживало:

Немец-перец-колбаса — Кислая капуста — Съел селедку без хвоста И сказал: – Как вкусно!

Русских немцев – не остзейцев, не колонистов Поволжья и юга, а горожан культурных профессий – уже не было.