Андрей Сереба – Одинокий Бог (страница 1)
Андрей Сереба
Одинокий Бог
Одинокий Бог
Пролог.
Внемлите потомки, рождённые великими героями!
Ушли те времена, когда море ещё не забыло тепла скал,
и ветер помнил имена умерших теперь богов.
Там, на севере лютом, сокрытом в тумане веков,
где теперь только лёд и студёная тьма царит,
тёплым течением омытый, парил над водою остров,
на котором высокий белый Храм когда-то стоял.
Этот храм венчал великую Ось Мира.
Ночь над фьордом стояла молчаливая и студёная. Звёзды висели низко, и густо сверкали, будто иней, намерзший на еловые ветви. Млечный Путь, переломленный пополам, уходил в туман, где-то у самого края неба. К западу, от входа во фьорд, мерно звучало бесконечное, тяжкое дыхание океана, который волнами лизал каменное подбрюшье утёса. Замшелые ели поросли по утёсу и его склонам, густой вереницей уходя в глубь полуострова.
На плоской вершине, отгороженной от ветра кольцом валунов, догорал усталый костёр. Не тот огонь, что пожирает дрова с треском и яростью, а смирный, красный, почти угольный — старый огонь, способный согреть лишь близких к нему. Слева, внизу и под утесом, спало племя. В заливе фьорда, ближе к воде, ютились в землянках и шалашах из шкур три десятка дыханий. Едва слышных сквозь вой прибоя, три десятка сердец, отмеряли короткий век в этой земле, где лето длилось три удара сердца, а зима - в три человеческих жизни.
У края обрыва, сидел Эйнар, скрестив ноги на разлапистом пне, и глядел на огонь.
Его тело было несоразмерно сиденью - слишком широкое в плечах, слишком длинное в кости. Шкура белого медведя, наброшенная на спину, не грела, а только оттягивала плечи, и мерцала в такт звездному небу. Эйнар провёл ладонью по лицу. Он кожей чувствовал холод, запах йода и гниющей травы, слышал, как где-то внизу, в камнях, плещется тюлень. Всё это было настоящим - реальным. Но когда он закрывал свои глаза, за веками проступало другое видение. Не сон, а тусклый, почти погасший отсвет того миража, что был до….
До. Это когда скалы у моря не были холодными. Когда морская вода не пахла смертью. Когда над этим берегом не выли зимние ветры, а пели что-то на языке, от которого у Эйнара до сих пор в сердце щемило. Сколь не старался, он не мог вспомнить тех слов. Не мог вспомнить лиц тех, кто песни чудесные пел. Но зато он помнил тяжесть. Не в теле, а вокруг тела. Тяжесть мира, что вдруг навалился на тело. И даже свет тогда стал тяжелым. И если бы солнечный луч можно было взвесить на ладони, то он весил бы больше, чем добыча всего племени за год.
— Арктида, — прошептал он одними губами, и это имя обожгло ему память. Гортань отвыкла правильно складывать меж собой эти звуки. Язык Сияющих богов умер в нём - не сразу, не в одночасье, а с каждым выдохом, по слогу, по забытой интонации, пока от целого наречия не осталось одно только это слово. Если вскрыть свою память, то ещё можно вспомнить с десяток старых и крепких слов, да и то — солёных, изъеденных морем, как старые камни….
Он открыл глаза. Поднял взгляд в ночное небо.
Разноцветная полоса Млечного Пути проходила как раз над тем местом, где, как он помнил, находилась Ось Мира. А может ему казалось, что он помнит?
Города из белого камня, не знавшего трещин, по берегу внутреннего моря. В центре моря виднеется призрачный остров с Храмом. Вокруг городов стоят воины в сияющих доспехах, чьи лица были светлее солнца. И он, Эйнар, шёл среди них. Не последним. Не главным. Он помнил.
Взгляд упал ниже, на землянки. Возле одной, самой большой, торчало копьё, воткнутое в землю древком вверх. Копьё Бьёрна, внука Эйнара. От сына, что сгинул в шторме, остался отпрыск его крови. Внук - единственный, в его роду, в ком ещё теплилась хоть какая-то искра памяти о далёких предках. Бьёрн не верил в Арктиду, древнюю родину.
Не верил в Сияющих. Но он верил в деда. Дед был для внука героем. Но сказки дед рассказывал странные, показывал на пустое небо, называл звёзды именами, которых никто не знал. И всё же приходил внук к деду в гости. Садился напротив. Слушал. Иногда даже просил повторить. А потом уходил охотиться на тюленей и рубил их мясо с такой яростью, будто мстил кому-то, за что-то, чего не помнил сам.
«Я один теперь несу память», — подумал он без горечи, но с усталым спокойствием.
Эйнар перевёл взгляд на восток. Там, за проливом, за ледяными торосами и водой бескрайней, могли быть другие. Он хранил веру в то, что собратья выжили.
Своему народу он рассказывал об их прежнем племени — но молодые лишь пожимали плечами, а старики отворачивались в смущении. «Сказки», — говорили они. И Эйнар не обижался. Как можно поверить в светлый Храм на острове, если кроме своих, и соседних кланов во фьордах никого не встречали веками? И все в народе этом жили в землянках и шалашах. Только ярл мог позволить себе длинный дом из бревна.
Но время сжималось. Эйнар знал это не потому, что кто-то сказал. Он чувствовал это в костях, в зубах, в том странном звоне, что появился в ушах, после последней долгой зимы. Кто-то принюхивался к ним из-за предела. Кто-то глаз положил на его народ.
Что-то безликое, организовано по иному, очень чужое. Оно не торопилось. Это было близко и прилаживалось, пристраивалось. Как волк, который выбирает место, чтобы войти в стадо. Эйнар не знал, как это назвать. Но знал, что если не он — этот кто-то даст его народу чужих богов…. Голодных. Которые не будут требовать жертвы, но потребуют забвения.
— Девять дней, — его губами прошептал ему ветер, и унёс слова, не дав им коснуться земли, — висеть вниз головой, жертвуй частицу себя!
Он поднялся. Тело с трудом слушалось — в навалившейся тяжести мира, медленно, с хрустом в суставах, без боли. Почти девять локтей роста, ширина, как у двух крепких мужчин, поставленных плечом к плечу, он не знал болезней, не знал старости в том смысле, в каком знали её люди вокруг. Но он знал одиночество, неизбывное, как эта ночь. Эйнар сделал шаг к краю обрыва, посмотрел вниз, где чёрная вода лизала камень. Где-то там, на дне фьорда, лежал осколок кристалла, того самого, с которым он выбрался на скалы тысячелетия назад. Кристалл молчал во тьме. Эйнар забыл голос его, когда он пел в унисон кристаллам Светлых богов севера.
— Значит, буду петь сам, раз некому, — выдохнул Эйнар, и повернулся лицом на север, туда, где когда-то стояла Ось Мира, — сжав кулак, медленно, мерно, как бьют в боевой бубен перед битвой, ударил рукой по своей груди.
Сердце отозвалось глухо, но ровно. Никто не проснулся в ту ночь. Никто не услышал, как пел старик на вершине, унося с собой последнюю память о свете. Отражаясь от ледяных полей, родился и тут же погас звук, похожий на удар молота о наковальню.
Этот бит предвещал жертву.
Глава 1.
Знайте, внуки тех, кто помнит ещё холодный пепел!
В ту пору было это, когда солнце к югу клонилось,
И листья на тонких берёзах, росших по склонам утёса,
Рдели медною кровью, предвещая затяжные дожди.
Герои, спасшись от потопа, мерзли на голых скалах
Друг друга, телами грея, противились смерти объятьям.
Рожденные на теплой тверди, ушедшей у них из-под ног,
Выжить старались всем духом, дабы продолжить свой род.
Утро пришло не с криком петуха - не было петухов в этом краю. Оно пришло с шорохом. С сырым, тягучим шорохом мха, который набухал за ночь. С чавканьем гальки под ногами того, кто первым выбрался из землянки. С запахом терпким, плотным - низких туч, что висели над фьордом, касаясь брюхом верхушек елей и сосен.
Племя просыпалось медленно, как старый зверь, нехотя разжимающий зубы после долгого сна. Из шалашей, крытых тюленьими шкурами, выползали женщины. Поправляли лохмотья, зевали, перебрасывались короткими фразами: о рыбе, о детях, о том, что соль опять отсырела. У остывшего очага, где вчера разделывали тушу, двое парней спорили, кому точить ножи, торчащие из колоды. Над берегом, откуда-то из щелей между камнями, потянуло дымком. Это кто-то уже разжёг свой очаг внутри землянки, и дым полз по склону, смешиваясь с туманом.
Эйнар не спал. Он сидел всё на том же месте, у кольца валунов, где его застал рассвет. Шкура белого медведя осела под дождём, отяжелела и пахла псиной. Волосы, седые, длинные, с рыжиной, что не выцвела до конца, прилипли к вискам. Он не двигался уже много часов, и только грудь медленно вздымалась, как кузнечный мех, в котором тлеет последний уголёк. Мимо прошёл охотник с головой цвета меди, его звали Эйрик. Обернулся, посмотрел на великана, хотел что-то сказать - но пошёл дальше и только сплюнул. К чудным словам Эйнара привыкли. К его росту - тоже. Только дети иногда замирали, глядя снизу вверх, когда старик поднимался во весь рост. Но они быстро отвыкали, потому что всё в этом краю было большим. Горы, море, время. И одиноко сидящий на скале дед перестал быть чудом ещё до того, как они научились ходить.
А он смотрел на землянки. Считал дымы.
«Тридцать три, — размышлял он с довольной усмешкой. — На четыре больше, чем в прошлую весну. И два новых младенца, которых я ещё не благословил».
Мысль о благословении кольнула. Чем он благословлял их? Старыми именами, богами забытыми, словами на языке, которого никто не понимал. Разве же это благословение? Это колыбельная над бездной…. Он перевёл взгляд на север. Небо там было чернее, и тучи лежали плотнее — но не так, как зимой. По-осеннему. Когда дождь может идти неделю, а потом вдруг робко выглянет солнце, слабое, с косыми лучами, и весь фьорд загорится медью и ржавчиной. Эйнар любил это время. Любил запах мокрых камней и прелых листьев, любил, как вода в заливе становится чёрной и маслянистой. В этом было что-то от… от чего? Он не мог вспомнить. Но что-то такое он уже когда-то чувствовал.