Андрей Серба – Мертвые сраму не имут... (сборник) (страница 29)
Опустив голову, отец Глеб хранил молчание, и патриарх, ободренный этим, продолжал:
— Однако, сын мой, ты прав в главном. Русы — наши старшие братья, только от них может желать Болгария защиты и помощи. Когда свет веры Христовой проникнет в души русов, я первый встречу их на нашей земле с распятием и молитвой. Но языческому Перуну нет места в христианской Болгарии.
— Святой отец, Болгария обливается кровью уже сегодня. А кто знает, когда Русь признает Христа? Ты сам, патриарх Дамиан, хоть догадываешься об этом? — спросил отец Глеб.
— Нет, сын мой. Может, это сбудется еще при наших детях, возможно, при внуках или далее правнуках. Я знаю твердо лишь одно — при теперешнем великом князе этому не бывать ни за что. Но у него три сына. Князь Святослав, постоянно занятый войнами и проводящий большую часть жизни в походах, целиком предоставил их воспитание своей матери княгине Ольге, нашей сестре по вере. Старая княгиня, оставившая сей мир совсем недавно, была не только мудрой хозяйкой Земли Русской, но и ревностной христианкой. Не мне судить, насколько удалось ей приобщить внуков к свету истинной веры, однако уверен, что первые семена любви к Христу и его учению она заложила в их души наверняка. Кто ведает, сколько времени потребуется этим семенам, дабы прорасти и превратиться в желанный для нас злак?
В подчеркнуто смиренной позе отца Глеба ничего не изменилось, но по лицу пробежала ироническая усмешка.
— Святой отец, прежде чем стать бабкой сыновей князя Святослава, княгиня Ольга была его матерью. И ни мудрость, ни вера в Христа не помогли ей изгнать из души будущего великого князя Руси бога русичей-язычников Перуна. Так по силам ли ей было свершить сей подвиг с его детьми?
Дамиан нахмурил брови, с неприязнью посмотрел на отца Глеба.
— Не будем гадать о завтрашнем дне, сын мой, в этом деле может ошибиться каждый смертный. Ни один человек не знает, когда Христос низвергнет Перуна! Даже если этому суждено свершиться через века, что значат годы и смены человеческих поколений по сравнению со святостью нашей веры и вечным спасением души? Тем паче смешна твоя забота о жизни и смерти наших братьев, византийских и болгарских христиан. Лучше почаще вспоминай о тяжких мука сына божьего, принятых им от рук язычников!
— Все-таки, святой отец, я предупрежу киевского князя о замыслах ромеев. Только из-за этого я прибыл в Доростол и не намерен отступать от своего решения.
Во взгляде отца Глеба было столько непреклонности, что Дамиан опустил глаза.
— Хорошо, сын мой. Ты намерен сделать это сам?
— Да, святой отец.
— Пойдешь к русскому князю, когда полностью стемнеет. Я не хочу, чтобы кто-то видел тебя у меня либо в крепости, поскольку после разговора с князем Святославом тебе предстоит возвратиться к боярину Самуилу. А покуда отдохни. Сейчас тебя накормят, а вечером разбудят. Ступай…
Размышляя о состоявшемся разговоре, Дамиан какое-то время неподвижно сидел в кресле, затем позвонил в колокольчик. На пороге кельи вырос монах-служка.
— Ты видел человека, который только что вышел от меня? — спросил патриарх.
Монах утвердительно кивнул головой.
— Этот человек сейчас поест и ляжет отдохнуть. Но он никогда не должен проснуться. Ты хорошо понял меня, сын мой?
Монах снова молча кивнул.
— Когда его тело будет предано земле, сообщишь мне. Теперь иди исполнять порученное дело.
Служка беззвучно исчез, а Дамиан, склонив набок голову и откинувшись на спинку кресла, прикрыл глаза. Со стороны казалось, что он безмятежно дремлет и ничто не может тревожить его покой и совесть. Впрочем, что значит совесть патриарха по сравнению со святостью его веры и вечным спасением души?
Заложив руки за спину, князь Святослав неторопливо ступал по речному песку. У вытащенных на берег либо качавшихся на волнах ладей трудились русские и болгарские дружинники. Одни конопатили и смолили рассохшиеся днища, другие ставили мачты, третьи чинили ветрила, весла. Великий князь остановился возле группы работающих болгар, к нему тотчас подошли воевода Стоян и боярин Радул, ставшие за последнее время друзьями.
— Челом тебе, великий князь, — приветствовали они Святослава.
— День добрый, други. Значит, завтра покидаете нас?
— Да, княже. Империя никогда не простит нам, что бились рядом с тобой, — ответил воевода Стоян. — Покуда ты в Доростоле, ромеи не тронут нас, а что будет дальше — неизвестно.
— Куда лежит ваш путь?
— Отправимся на запад, к Шишманам, — вступил в разговор боярин Радул. — Туда не дотянутся руки ни кесаря Бориса, ни императора Иоанна. Уходишь ты, княже, на Русь, и снова останется Болгария одна. Тяжко будет ей.
— Разве только ей? Оглянитесь вокруг, други. По всему Дунаю, во все стороны от него живут наши братья-славяне. И у всех один враг — Империя, везде ее кровавая рука: в Болгарии и Фракии, Македонии и Далмации, Герцеговине и Крайне, Истрии и Хорватии. А сколько славян Империя уже уничтожила или переселила насильно в Малую Азию? Рядом с Дунаем также обитают наши братья: поляки, чехи, моравы. И тоже страшный недруг стоит против них — германская Империя. Так доколе мы, славяне, люди одного языка и обычаев, будем порознь проливать свою кровь? На Дунае середина земель наших, поэтому не место здесь ромеям или германцам! Лишь славянская нога нерушимо должна стоять на сей исконно нашей земле!
— Верно молвишь, великий князь, — сказал воевода Стоян. — Много ворогов у славян, сильны и ненасытны они. А потому и мы должны быть едины, помогать один другому в беде и лихолетье. Знай, великий князь, что Болгария всегда будет ждать тебя.
— Воевода, Русь никогда не отдаст Болгарию ее недругам. Мы еще вернемся, братья…
Андрей Серба, Валерий Дуров
Ой, зибралыся орлы...
1
Не можно ли из Сечи Запорожской, мимо Очакова и Кинбурна, пройти лодками в Черное море и оттуда в Дунай или хотя до Аккермана… На каждой лодке иметь по писарю и записывать все: ветры, сильны ли оные были или тихи? С которой стороны дули? Часто ли переменялись? В каком, по-видимому, расстоянии между крепостей проходили? Какая тут глубина воды была? Проходя крепости, далеко ли от берега плыли и какою, ежели можно изведать, глубиною? А если близко берегов сии лодки пойдут, то записывать же и берега, где оные круты, а потому близко ль оных стоят глуби, где отмели или косы и как далеки в море? Где есть глубокие заводи, где по берегам и какие селения, города и деревни? Где те лодки ночлег имели, с какою выгодою и с какими предосторожностями, и не было ли на них какого покушения и чем оное отвращено?.. В поощрение же казаков Ее Императорскому Величеству угодно было пожаловать с своей стороны: тем, которые с первой лодкой пройдут, тысячу рублей, с другой — пятьсот рублей, а остальные по триста рублей награждения на всякую — сколько их будет в экспедиции.
Влажный речной ветер холодил лицо, забирался под плащ и камзол, студил грудь. Густой утренний туман, наползавший на крепостную стену со стороны плавней, оседал на парике и усах. Кой дьявол заставил его вчера так напиться у сотника Получуба! Даже не помнит, как очутился у себя в цитадели: добрался сам или был доставлен друзьями-запорожцами. Впрочем, какая разница — впервой, что ли? В этом забытом Богом и дьяволом краю имелось лишь одно надежное средство от зеленой тоски и разъедавшей душу скуки — оковитая. Тем более что запорожцы в ее изготовлении достигли совершенства и являлись прекрасными собутыльниками. Так что вчера не произошло ничего особенного: встретились старые друзья-товарищи, выпили во славу христианского оружия и за погибель нехристей-басурман. Все, как обычно… И не будь приказа коменданта: ни одному из офицеров не покидать сегодня цитадели, сидел бы он сейчас в курени у сотника и жизнь казалась не столь безрадостной и пакостной штукой.
Поручик поглубже нахлобучил треуголку, плотнее запахнул плащ. Прислонился к лафету орудия, бросил по сторонам тоскливый взгляд. Опостылевшая глазам картина!
Здесь, в юго-восточном углу внешнего коша Новой Запорожской Сечи, находился Новосеченский ретраншемент, или цитадель. Глубокий ров и высокий земляной вал с частоколом из бревен, ворота во внешний кош. Вместительный комендантский дом, офицерские, артиллерийские и инженерные помещения, пороховые погреба, солдатские казармы и обязательная гауптвахта… Батарея из шести пушек и две роты солдат из крепостных батальонов Киевского гарнизона, направляемых по воинскому штату в крепость святой Елизаветы и оттуда в Новосеченский ретраншемент.
Цитадель была построена в 1735 году по распоряжению русского правительства якобы с целью защищать запорожцев от татар и турок, а в действительности «для исправнейшего произвождения тамошних дел и смотрения пропусков заграницу, а наипаче для смотрения за своевольными запорожцами, дабы их, хотя некоторым образом воздерживать и от времени до времени в порядок приводить». Истинное предназначение выстроенного русскими укрепления хорошо понимали и запорожцы, давая сему факту такую однозначную оценку: «Засила нам московская болячка в печинках!» В Новосеченском ретраншементе уже второй год нес службу он, поручик Гришин, командир одной из крепостных рот. Точнее, не нес службу, а гнил заживо среди необозримых плавней, трясин, хлябей. А ведь числился по штату в Киевском гарнизоне и подчинялся, помимо своего коменданта, только киевскому генерал-губернатору. Эх, судьба пушка!