Андрей Серба – Искатель. 1985. Выпуск №4 (страница 11)

Роберту показалось, что Гарри говорит во всеуслышание, а обращается только к нему, да, только к нему одному…

— С того дня, когда герой в глубине души поклялся спасти человечество, он знает, что обрек себя на смерть. Он постоянно видит ее на своем пути, но бесстрашно идет вперед и сумеет умереть не дрогнув, — бросал со сцены Гарри жестокие, но прекрасные слова.

Роберт чувствовал, что Гарри, тот самый Гарри, который скоро сядет за их столик, именно его, Роберта, призывает стать героем.

Роберт покосился на Пат. Пат усмехалась.

«Мальчишество», — угадал Роберт значение этой знакомой ему усмешки.

А Гарри между тем говорил:

— Величие задачи, уверенность в победе дают одухотворенному идеей человеку энтузиазм, неиссякаемую энергию, день от дня крепят его волю. А бесстрашной своей смертью он утвердит свою правоту и бессмертие!

Зал взорвался восторженными аплодисментами. Не аплодировала одна только Пат. Во всяком случае, так показалось Роберту.

«Пат была права. Мы любим друг друга, но дороги у нас разные», — с горечью подумал он. С горечью и с болью в сердце,

Харст и Симмонс сидели на веранде летнего ресторана в парке Этленд. Большой пруд почти вплотную подступал к столикам, шеренгой протянувшимся вдоль легкой ограды, и порой казалось, что от набегавшей волны слегка покачиваются кресла.

Ресторан, так же как пруд и большая часть парка, принадлежал аристократическому клубу «Мейфейр», членом которого Харст стал с момента своего рождения. Он любил бывать здесь, но вовсе не потому, что членство в клубе напоминало о былом величии его рода, и даже не из-за возможности накоротке решить какой-либо вопрос с людьми, двери служебных кабинетов которых даже от него, Харста, бдительно охранялись обворожительными церберами-секретаршами и щеголеватыми аргусами-помощниками.

Клубный ресторан заслуженно славился превосходной кухней, гостеприимством и — что представлялось для Харста не менее важным — тишиной. Надпись над ажурной дверью перед входом в ресторан ненавязчиво напоминала: «Соблюдая тишину, вы делаете это прежде всего для себя».

Вылощенный высокий официант в белом сюртуке и перчатках, с плечами, угодливо поданными вперед, поставил перед Симмонсом «черепаху по-балтиморски». Харст предпочел бифштекс.

Симмонс, позвякивая о столик бокалом, рассказывал Харсту о Селине Кронин:

— Вот уже три года терпит она мытарства с полицией и властями, вдумайся в это. Три года бивачной жизни, полной лишений и тревог. А ты представляешь, сколько — таких, как она? У каждой, считай, базы, воздушной и морской. Их только в Англии сотня наберется! А если взять всю Европу? Я снимал в ФРГ марш мира с вертолета. Холод, дождь. Но люди идут и идут, колонна растянулась на семьдесят миль по дороге…

— Ты хочешь меня обратить в свою веру, Джонни? — лениво потянулся Харст, доставая зубочистку.

— В какую? — Симмонс передернул плечами. — Я не из красных, Харст. Это ты из тех, кто принимает за красного всякого краснеющего от стыда за все, что творится в этом безумном мире. Мне как американцу, например, стыдно за узколобость нашего правительства. Шестьдесят процентов англичан не хотят американских ракет, а мы продолжаем навязывать их, усугубляя и без того далеко не лестное мнение вашего народа об Америке.

Харст сделал глоток из своего бокала, держа его за граненую ножку.

— А ты не допускаешь мысли, что мудрость политиков заключается в способности видеть дальше тех, кто умеет лишь вопить: «Уберите ракеты!»? — спросил он с насмешливой, однако ничуть не оскорбительной улыбкой.

— Фрэд, — задумчиво кивнул Симмонс, — ты не хуже меня понимаешь: только маньяк или параноик может утверждать, будто русские стремятся к войне, хотят прибрать к рукам Европу, обе Америки, а также Африку вкупе с Азией и Австралией Мне это стало ясно еще в Югославии, когда мы вместе с их парнями смотрели смерти в глаза. А смотреть в глаза смерти все равно что смотреть в глаза правде.

Харст нахмурился, и тотчас же его брови расправились.

— Я готов бы согласиться с тобой, Джонни, но не все так просто, — заметил он, смакуя вино. — Меня просто бесит, что русские злорадствуют над нашими проблемами. Они используют любую возможность, лишь бы только напакостить нам Идет явная и скрытая борьба не на жизнь, а на смерть. А я старый солдат, и я на своем посту, Джонни. Всякую попытку русских нанести нам вред я воспринимаю как личное оскорбление, — сам конфузясь своей напыщенности, произнес Харст.

Симмонс перебил его:

— Уж не собираешься ли ты, Фрэд, доказывать мне, что массовые протесты англичан против американских ракет — дело рук Кремля? — спросил он не без сарказма и пристально посмотрел на Харста.

Взгляд, которым ответил ему Харст, был столь же пристальным.

— Нет, конечно, — выдержав паузу, воскликнул он. — Но борьба есть борьба. Наши крикуны по собственной глупости льют воду на мельницу русских. Почему же тем в таком случае не воспользоваться предоставляемой возможностью? И они, будь уверен, не теряют времени даром, очень тонко и умело направляют наших крикунов куда надо…

— Каким же образом? — Симмонс отодвинул бокал в сторону.

— Каким образом? — переспросил Харст и замолчал — к их столику подошел лакей.

— Вас к телефону, сэр, — наклонился он к уху полковника.

Лицо Харста моментально стало озабоченным

— Извини, Джонни, — поднялся он из-за стола.

Харст прошел в холл, взял лежавшую на низеньком столике трубку.

— Прошу прощения, господин полковник, — услышал он запинающийся голос Макларена. — Я не хотел бы беспокоить вас, тем более по открытой линии, но…

— Без реверансов, ближе к делу, — буркнул Харст.

— У нас некоторые неприятности… — Макларен кашлянул.

Харст выругался про себя. От хорошего настроения не осталось и следа. Он так и знал: что-то должно случиться, слишком уж все шло гладко… Впрочем, неприятности в начале дела лучше, нежели в финале, когда на то, чтобы внести коррективы, уже не остается времени.

— Говорите, в чем дело! — приказал Харст и услышал:

— Только что в доме Ролта, а затем в доме Патриции Логэн побывал человек… Он их не застал. Я навел справки: человек прибыл из Рима, из того же учреждения, где сейчас… находится в командировке Престон; более того, имел с ним контакты…

— Думаете, утечка информации? — нахмурился Харст.

— Вполне вероятно, сэр, — подтвердил его догадку Макларен.

— Никаких посланий не оставлял?

— Не исключено. Он покинул дом Логэнов через две минуты после того, как туда зашел. На словах за такое время…

— Ясно, — оборвал Харст. — Патриция Логэн не собирается в Лондон?

— Судя по всему, нет.

Полковник замолчал, внезапно ему захотелось поскорее очутиться в своем кабинете с листом бумаги на столе и карандашом. Извечный вопрос: что делать? Но есть же выход, он уже чувствует его, есть же… Да Есть!

— Алло? — прервал затянувшуюся паузу капитан.

— Вот что, — сказал Харст, незаметно для самого себя понизив голос. — У Патриции Логэн наверняка существуют друзья, навещающие ее там… Понимаете? И они наверняка справляются у ее домашних, не передать ли ей туда…

— Что-либо, — дополнил сообразительный Макларен.

— А по дороге, — Харст издал короткий смешок, — знаете, я однажды обменялся с соседом по поезду чемоданами. Два одинаковых, представьте себе, чемодана… Оч-чень забавный казус, не правда ли? При встрече расскажу, что я обнаружил в чемодане соседа….. Массу любопытных вещей…

— Понятно, сэр.

— Я скоро буду…

Харст вернулся к столу.

— На чем мы остановились, Джонни? — спросил он, с удовольствием глядя на парок, аппетитно вьющийся над горохом с грибами. — Ах, да… Так вот, чтобы закончить наши дебаты и перейти к вещам, более приятным, чем политика. Я как раз сейчас занимаюсь по службе одним крайне любопытным дельцем. Кажется, ухватился за крепкую ниточку. Если пробудешь у нас еще пару недель, даю тебе слово, Джонни, ты станешь первым журналистом, которому я представлю более чем веские доказательства связей между красными и, как ты изволил выразиться, краснеющими от стыда. Но пока… пока займемся горохом с грибами,

VII

Горожанину, привыкшему к разноголосому шуму толпы, к телефону, к автомобилям, к огням в окнах многоэтажных блоков, всегда не по себе в ночном лесу. А если это не горожанин, а горожанка? К тому же еще совсем молодая женщина?.. Чудятся непонятные шорохи и трески: уж не зверь ли крадется? Хрустнула ветка под ногой… Черной тенью скользнула в сумрачном просвете листвы хищная птица, зарябили по траве блики от луны, выглянувшей из облаков…

— Тебе не страшно, Пат? — прошептала Кети. В Гринэм-Коммон Кети приехала всего неделю назад и еще не сумела притерпеться к выходкам полиции, к превратностям судьбы и к трудностям бивачной жизни.

Они лежали рядом в опальных мешках. Старый дуб беспокойно и шумно шуршал над ними грубыми листьями.

— Я же тебе сказала, Кэт, — ответила Пат хрипловатым — то ли простуженным, то ли полусонным голосом. — Только одного на свете боюсь — ядерной войны.

Кети засмеялась:

— А ты не боишься, что парень твой тебя бросит? Ведь сама говорила, что он тебе изменяет!..

— Видишь ли, не изменяет, а что-то скрывает от меня, — поправила подругу Пат. — У него появилась какая-то своя тайна. Он обнимает меня, а мыслями он с этим краснобаем Гарри. Помнишь, я рассказывала тебе о нашей поездке в «Клуб клубов»? Я сразу раскусила, что Гарри авантюрист, а Роберт, как видно, каждое слово этого Бонапарта в белых брючках принимает за чистую монету.