Андрей Семенов – Второй год (страница 39)
— Правильно, — одобрил я, — надо ее сильнее впечатлить. Жаль, что в полк посылки из Союза запрещены: она бы нам с тобой точно по банке варенья выслала.
Я малость подредактировал текст и добавил предложение от себя. Сидящий рядом с нами духсостав оживился:
— Вы еще про ДШК напишите, товарищ сержант.
— Какой еще ДШК? — не понял я.
— Который вы об грудь сломали.
— И про духов, которых вы пачками в плен брали.
— И про американский "Фантом", который вы камнем сбили.
— И про мешки крови, пролитой вами за Родину.
Советы неслись со всех сторон и я едва поспевал записывать. В письме ДШК ломались об грудь связками, а духи брались в плен пачками. Американские самолеты врезались в землю, сбитые метким броском увесистого булыжника. Рота ржала над каждой новой фразой. В поднявшейся веселой кутерьме никто не заметил, что возле нас стоит старший лейтенант Плащов и уже несколько минут спокойно наблюдает за созданием шедевра.
— Кому вы пишите письмо, товарищ младший сержант? — почти ласково спросил он.
— Министру обороны, — насупился я на него.
— Дайте письмо сюда.
За меня заступился Рыжий:
— Он девушке своей пишет, товарищ старший лейтенант. Письмо — личного характера. Вы не имеете права…
Плащов не стал спорить. Он просто отнял у меня письмо и вышел из модуля, а я остался стоять в проходе между кроватями и хлопать ресницами ему в след.
Через десять минут прибежал дневальный штаба и крикнул:
— Младший сержант Семин! В штаб второго батальона. Срочно!
Возле нашей палатки стояли Скубиев и Плащов. Старший лейтенант Плащов сдал младшего сержанта Семина капитану Скубиеву как алкаш сдает стеклотару. Скубиев хлопал себя по ладони нашим коллективным шедевром:
— Ну, что, Сэмэн?
— А что, товарищ капитан?
Зря мы с карантином старались, пыхтели и сочиняли. Напрасно ржали над сочиненным и старательно записанным. Бедная Наталья Бодня из Желтых Вод так никогда и не узнала обо мне и о моем героизме. Замуж, разумеется, она тоже вышла не за меня.
16. Влияние литературы на умы
Я, конечно, не полный дундук.
Нет, если сравнивать меня с академиком или, скажем, с нашим комбатом, то я им скорее всего проиграю. Зато я обштопаю комбата на полосе препятствий и хоть всю Академию Наук СССР в стрельбе из АК-74. Уверен: половина из этих мудрецов автомат даже зарядить не смогут, а уж разобрать и подавно. А я его разбираю меньше, чем за три секунды — у комбата научился. И кто тогда из нас академик? Да и газетки почитываю, не отстаю, повышаю свой культурный уровень.
Весь батальон, весь полк внимательно следит за Перестройкой и читает свежие газеты. Даже чурки. Каждый номер "Комсомольской правды" был в жутком дефиците и проходил через двадцать рук. Мы у себя во взводе, раскидывая почту, не давали на роту больше трех экземпляров. Даже разведвзводу и хозсброду давали только по одному номеру, хотя для своих зажимать грех. И я читал: "Комсомолку", "Зарубежное военное обозрение", "Коммунист Вооруженных Сил", "Советский Воин". И не только из-за красивых фотографий на разворотах. Мне самому было интересно узнавать: что же такое происходит в Союзе, пока нас там нет? Вот, например, на XXVII съезд КПСС, который совсем недавно состоялся в Москве, самый молодой делегат был послан от нашей дивизии — ефрейтор из Кундуза. Не десантник, не пограничник, не летчик, а пехотинец. Следовательно, Сухопутные Войска, наша недогвардейская дивизия и наш доблестный полчок стоят выше всяких там дИсантов, погранцов и летунов. И если, допустим, на съезд делегатами избраны прапорщик из ВДВ, капитан погранвойск, полковник авиации и генерал из Москвы, то эти прапорщик, капитан, полковник и генерал как раз равны ефрейтору из нашей дивизии.
Я на гражданке даже в библиотеку был записан. Честное слово! В школьную. С первого класса и до самого полового созревания. С возрастом стало не до чтения: всё дела отвлекали. А теперь у меня свободного времени стало много и я протоптал тропу в полковую библиотеку. Я там и раньше бывал, брал книжки для ночных бдений во время дежурства, но теперь у меня совершенно неожиданно стало
В наш выходной, когда с карантином занимались Панов и Рахимов, мы с Рыжим набрали в библиотеке книг и улеглись читать. Приобщению к литературе хотел помешать Плащов. Он застукал нас прямо в модуле нагло лежащих на кроватях с книжками в руках.
— Марш заниматься с карантином! — рявкнул, было он, но не на тех нарвался.
Не на тех нарвался, старлей: мы в армии уже не первый год служим, "глупых отмазок не лепим". Перед тем, как залечь, мы предусмотрительно вымочили свои хэбэшки и вывесили их сушиться. Только в этом чертовом Афгане все сохнет на глазах: мы специально не выжимали форму и повесили ее в тени, чтобы дольше сохла, а дневальному наказали каждые сорок минут поливать ее водой.
— Мы постирались, товарищ старший лейтенант.
Плащов не поленился, сходил за модуль и нашел нашу добросовестно мокрую форму, подсыхающей на ветерке. Обнаружив наши шмотки натурально мокрыми, и рассудив, что в мокрое сержантов одевать нельзя, скрипнул зубами, показал нам кулак и вернулся в штаб.
Через час у меня с непривычки устали глаза. Я глянул в сторону Рыжего: тот читал не дыша и глаза его горели интересом.
— Интересная у тебя книга? — спросил его я, давая глазам отдохнуть.
— Очень, — не отрываясь ответил Рыжий.
— Про что?
Вместо ответа Рыжий повернул ко мне обложку. На серой обложке красными буквами было написано: "О'Генри. Рассказы".
Кто такой этот О'Генри я не знал, но вряд ли он мог написать что-нибудь интереснее того, что я сейчас только что прочитал. В библиотеке мне предложили Стефана Цвейга и он открыл для меня целый мир, доселе мне неведомый, но таинственный и манящий — Мир Женщины. Я не мог его удержать в себе, он рвался из меня наружу:
— Я сейчас рассказ такой прочитал, — начал я делиться сокровенным, — про одну бабу. Прикинь: у нее муж, семья, богатство, все дела, а она за двадцать четыре часа все это бросила и увязалась за каким-то молодым пацаном.
— Бывает, — пробурчал Рыжий, не прекращая чтения.
Мне не понравилось, что "Двадцать четыре часа из жизни женщины" в моем кратком пересказе не впечатлили Рыжего. Я вернулся к Цвейгу: меня ждали "Амок" и "Лепорелло". Старина Цвейг одну за другой разворачивал передо мной картины бурных страстей и сильных женских характеров. Из дикой азиатской действительности я переселился в тихую Европу начала века и искренне сопереживал героиням, порой ругая их за несдержанность чувств. От книги нас опять отвлекли: в модуль зашел Скубиев:
— Постирались, говорите? — понимающе смотрел он на нас.
— Так точно, товарищ капитан.
Картина ясная: два сержанта не желают командовать, "включили дурака" и вместо боевой подготовки почитывают книжечки.
— На хитрую жопу есть хрен с винтом! — Скубиев дал нам понять, что мы хорошо устроились, но наш номер с мокрой формой он раскусил.
— На хрен с винтом есть жопа с лабиринтом, — мы тоже дали понять начальнику, что фантазия наша на этом не иссякла.
— Ну-ну… — неопределенно сказал капитан, — посмотрим.
Вряд ли наш энша был сведущ в проктологии, но раз уж меня отвлекли то:
— Товарищ капитан, — спросил я, — отгадайте загадку: две дырки в одной дырке?
Скубиев снисходительно осмотрел меня:
— Тут и разгадывать нечего: твой нос в моей жопе.
— Никак нет, товарищ капитан: ваш в моей.
Рыжий заржал.
— Не понял, — удивился Скубиев, — почему это мой в твоей? Кто из нас начальник?
— Вот именно, товарищ капитан, вы, — подтвердил я, — а я начальству в жопу не заглядываю.
Скубиев подавился воздухом. Два девятнадцатилетних наглеца издевались над его капитанским достоинством. Наказать? Бесполезно. Наказать, значит признать, что старший по званию лопухнулся, сам попался на наживку и не оценил юмора.
— Ну-ну, Сэмэн, — повторил энша, — посмотрим. Хорошо смеется тот, кто смеется без последствий.
Наказания не последовало, но без внимания мой юмор Скубиев не оставил.
Через пару дней мы поменялись книжками и я стал огребать тумаки от Рыжего. Цвейг поразил его не меньше чем меня и он вдумчиво набирался жизненного опыта из его рассказов в то время как я в голос ржал над рассказами о незадачливых жуликах. Мой конский ржач отвлекал Вовку от чтения и мешал ему принимать участие в судьбах героинь, а на замечания и просьбы ржать потише я не реагировал. Поэтому Рыжий, когда я над удачным местом в рассказе начинал заливаться особенно громко, чувствительно толкал меня кулаком в бок. Я замолкал, но ненадолго: до следующего рассказа.
Когда книжка кончилась, то я, восхищенный мастерством повествователя, решил узнать: кто такой этот О'Генри и стал читать предисловие. То, что я узнал, потрясло и взволновало меня сильнее, чем новеллы Цвейга. Оказывается О'Генри — это псевдоним, а автора звали Сидней Портер. Он попал в тюрьму и чтобы прокормить свою маленькую дочь, оставшуюся на воле без отца, стал писать и публиковать рассказы из жизни своих тюремных сокамерников. Такое мужество, такая предприимчивость потрясла меня: мужик даже из тюрьмы нашел способ прокормить свою дочь.