Андрей Савинков – Меченый. Том 3. Жребий брошен (страница 4)

Ну и последняя новость этих недель была связана с Кубой. 3 марта 1986 года было подписано межправительственное соглашение между Москвой и Гаваной, касающееся статуса строящейся на территории острова АЭС «Юрали». Откровенно говоря я вообще думал эту стройку заморозить и даже вероятно заморозил бы, если бы не репутационные потери. Слишком уже много долгов генерировала Куба и было всем понятно — и мне, и Фиделю, и Васе Пупкину — что долги эти никогда погашены не будут.

Короче говоря Фиделя поставили перед фактом, что в таком виде проект Союзу не интересен, речь о фактическом дарении АЭС больше не идет. Полгода дипломаты и экономисты решали, как найти тут точки соприкосновения, которые был устроили обе страны. Нужно понимать, что Гавана зависела от СССР тотально, в случае перекрытия им нефтяной помощи — что и произошло в реале в начале 90-х — экономика островного государства сложилась бы как карточный домик.

Ну и в общем заключили мы договор по которому АЭС как бы передается некому совместному предприятию в концессию на 60 лет с тем чтобы Союз ее обслуживал, продавая электричество Кубе. Фактически это означало передачу АЭС во владение нашей стране, но внешне делала ситуацию чуть менее неприятной для кубинцев.

И можно было бы сказать, что ничего глобально не поменяется — ну действительно, какая разница, будет Гавана должна нам за АЭС или за поставляемую ей энергию, если долг все равно никогда не будет выплачен — однако дьявол тут скрывался в деталях. В договоре было прописано обязательство выкупать Гаваной электричество по цене привязанной к нефти и исчисляющейся в конвертируемой валюте. Весь механизм выходил достаточно забавным, Кубинцы обязывались платить нам долларами, а мы в свою очередь обязывались тратить эти доллары на закупку товаров внутри Кубы. На первый взгляд бред — какая разница, если все равно деньги останутся на острове, а мы получим только фрукты, сахар, ром и сигары. Но разница имелась хотя бы уже в том разрезе, что при отсутствии оплаты мы всегда могли электричество-то и отрубить. Имея в руках рубильник, договариваться о чем-то гораздо проще.

В Москве же в эти дни проходил Съезд. Съезд — это даже не Пленум, это мероприятие куда более серьёзное.

Кремлевский дворец, кучи народу, приехавшего со всех концов страны. Шутка ли, пять тысяч делегатов, представители от коммунистических организаций — хотя будь моя воля, этих бы я вообще не пускал на сугубо внутреннее мероприятие — со всего мира, и еще хрен знает сколько просто примазавшихся, кажется, треугольник Кремля еще никогда не был при мне так сильно забит народом.

— Добрый день, рад видеть, как долетели? — Я фланировал в толпе, цепляя глазом знакомые лица и раздавая рукопожатия направо и налево. Подобное поведение генсеков тут как бы было и не принято, но в учетом внутренней ситуации хорошее отношение рядовых участников съезда мне в этот день было совершенно точно не лишним.

Охрана, пытаясь углядеть за всеми, буквально сбивалась с ног. Впервые была применена карточная система с пропусками, были установлены барьеры для разделения гостей — этим можно сюда, а вот этим только туда, — появились рамки с металлодетекторами, совершеннейшая новинка в деле обеспечения безопасности, ну во всяком случае в Союзе — так точно. На стенах Кремля практически без стеснения сидели снайперы и контролировали толпу сверху.

Это даже не учитывая кучи переодетых в гражданское сотрудников крутящихся в толпе и наблюдающих на всем, так сказать, изнутри. Впрочем, надо отдать должное, большая часть делегатов к усиленным мерам предосторожности отнеслась с пониманием, история с покушением на генсека, несмотря на быстро сменяющуюся новостную повестку, все еще была на слуху. Шанс того, что в святую святых советского строя проникнет какой-то сумасшедший с оружием, был откровенно невелик, но расслабляться никто не собирался.

— Нурсултан Абишевич, здравствуйте. Вы сегодня за главного? — Кунаев после давешней попытки бунта сказался больным и первый день съезда пропускал. Может стыдно было смотреть в глаза товарищам по партии а может правда сердце от переживаний прихватило.

— Да, товарищ Горбачев, надеюсь не уронить знамени, так сказать, — Назарбаева очевидно раздирали противоречивые чувства. С одной стороны он явно был рад, что возглавляет представительство КазССР, а с другой — очевидно был разочарован тем, что Кунаев видимо останется в Политбюро.

Тут нужно сделать небольшую остановку и описать ситуацию сложившуюся после неудачного «бунта». Сначала я, честно признаюсь, хотел зачистить главный политический орган партии и страны, тотально убрав оттуда всех, кто хоть минимально готов был проявить нелояльность. Однако переговорив еще раз с Лигачевым — ну а с кем, если именно Егор Кузьмич у нас кадрами заведовал — был вынужден несколько утихомирить свое желание махать шашкой направо и налево.

— Что делать будем? — Задал сакраментальный вопрос Рыжков, когда мы собрались на следующий день после приснопамятного заседания.

— Что делать? Выводить всех из состава Политбюро. Всех: Кунаева, Алиева, Щербицкого, Громыко и Чебрикова. Да и Соломенцева вместе с ними, что это за метания в стиле люблю-не люблю?

На «совете в Филях» присутствовал только самый узкий круг. Те кому я мог доверять и главное — это может даже важнее — кто с моей отставкой сам терял все. Отличный критерий лояльности, надо признать. В него неожиданно попал и Гришин, который своим голосом и авторитетом такого себе патриарха советской политике во многом и перевернул голосование на вчерашнем заседании. Впрочем, понятно почему, ему был обещан слишком жирный куш, который вместе со снятием меня с поста генсека просто растаял бы подобно утреннему туману при первых лучах показавшегося из-за горизонта солнца.

— Не стоит рубить направо и налево, — покачал головой Егор Кузьмич, занимая позицию голоса разума в нашем «закрытом клубе».

— В смысле? Ты предлагаешь им это простить? Так этого никто не оценит, наоборот воспримут как символ слабости, — надо признать меня вся ситуация действительно изрядно напугала. И просто выбесила, никакого желания проявлять снисхождение к врагам не имелось ни на грамм.

— Предлагаю подходить к вопросу с прагматической стороны. Мы просто не наберем голосов для вывода из Политбюро сразу шести членов из которых трое представляют нацреспублики. Против проголосуют вообще все нацмены, а это как ни крути половина делегатов. Плюс те кто шел по линии МИДа и КГБ вполне могут отказаться голосовать против своих. В итоге получим бунт на Съезде, а это куда хуже чем бунт на Политбюро.

На некоторое время все замолчали переваривая озвученную мысль. Первым подал голос свеженазначенный — вернее рекомендованный к назначению, такие вещи у нас только Пленум ЦК мог утвердить, — председатель КГБ Примаков. Евгений Максимович находился в откровенном шоке от подобного взлета карьеры, да и у меня имелись, откровенно говоря, сомнения в его готовности занять подобный пост. С другой стороны, кто бы говорил, меня на Генсека тоже никто не готовил, просто взяли и засунули в голову Горби и ничего — как-то выплываю. Даже вроде бы не сильно лажаю… Хотя может и сильно, учитывая недавние события, реального Горбачева-то скинуть первый раз попытались только в 1991 году.

— Давайте в таком случае определим, кого нужно убрать обязательно, по ком не будет вопросов.

— Громыко пойдет на пенсию, это не обсуждается, — почему-то именно предательство Андрея Андреевича кольнуло сильнее всего. Я его в этом мире как-то сразу воспринял в качестве такого себе наставника и вообще относился со всем уважением. И тут такой афронт, неприятно.

— Это само собой, вопросов ни у кого не вызовет, — кивнул Гришин. Он после запланированных перестановок должен был остаться последним «мастодонтом» в Политбюро. Ну то есть еще были Кунаев и Щербицкий, но очевидно после событий предыдущего дня их карьеры теперь неуклонно пойдут вниз, это лишь вопрос времени. — Кто на Верховный Совет пойдет? Михаил Сергеевич, может сам?

С уходом Громыко не пенсию освобождалось место формального лидера государства, которым у нас был Глава Президиума Верховного Совета. Должность во многом парадная, больших реальных полномочий не имеющая, но при этом весьма почетная.

— Не хочу. И так времени нет, сплю прямо в Кремле, ни вздохнуть ни пернуть, еще и эту гирю на себя вешать? Спасибо, обойдусь.

— А тут я, пожалуй, с Виктором Васильевичем соглашусь, — неожиданно поддержал предложение Гришина Лигачев. — Ставить случайного человека на столь важный пост будет недальновидным. Ну а с текучкой тебе глядишь замы помогут разобраться. Будет ордена вручать не глава президиума а его первый помощник, глядишь, никто не обидится.

— Ладно, — не стал я отмахиваться. Может оно и к лучшему, я же хотел легитимизировать свою власть не только по партийной линии но и по линии Советов. Будем считать это знаком свыше. — Будем считать, уговорили, нужно будет только помощника подобрать понадежнее и похаризматичнее, чтобы мог меня заменять основную часть времени.

— Кто еще? Чебриков?

Хотя события исторического заседания Политбюро вроде бы остались за закрытыми дверями, даже до Пленума дело не дошло как у Хруща в 1957 году, но почему-то уже на следующий день все вокруг знали о произошедшем во всех подробностях. Магия какая-то. И то, что Чебрикова сняли не за «отсутствие лояльности», а за реальное дело, тоже как-то неожиданно стало всем известно.