Андрей Савин – Малинур. Части 1,2.3 (страница 50)

– Стой! Пропуск! – Внезапный окрик часового вернул его на землю.

От неожиданности Птолемей чуть не упал, резко опустив голову и споткнувшись о кусок скальника под ногами.

– Я Птолемей, твой стратег. – Он остановился, давая солдату возможность осветить своё лицо небольшим факелом.

Продром узнал военачальника и отошёл в сторону, освобождая путь.

– Разбуди Воруша… Хотя нет, не надо, чуть позже. Я дам команду, когда ему зайти. Пока пусть отдыхает, – проговорил начальник и откинул полу своей палатки.

Внутри было тепло и горела масляная свеча. Птолемей сел за стол, достал лист папируса и перо с чернилами. Почти одновременно в другой палатке сделал то же самое и Филота: они оба писали реляцию Александру. Через час так же одновременно они и закончили, запечатав письма, только Птолемей – своей личной печатью, а Филота – печатью иларха шестой илы гетайров Байтона, умершего ещё неделю назад от какой-то кишечной хвори. Свою докладную Филота засунул в мешок с почтой, что стоял в его же палатке, а Птолемей вызвал к себе Воруша.

Они сели за стол, и хозяин, наклонившись почти к уху, тихо распорядился:

– Слушай внимательно и запоминай. Завтра возьмёшь десять всадников из своей тетрархии и летишь назад, в ставку. Это письмо, – он сунул свиток в руку продрому, – передашь лично царю Александру. Лично и только ему! Понял? – Воин утвердительно махнул головой. – Но с утра, когда будет строиться корпус, найди тетрарха первой илы, что встречал нас сегодня; его имя Кебалин, ты быстро его узнаешь по рыжей бороде. Передай ему дословно следующее: «Птолемей приказал. В день прибытия в ставку доложить Филоте рассказ брата». Повтори. – Воруш послушно повторил дважды. – Он тебя запомнил, поэтому, увидев рядом, сам поймёт, что ты от меня. Затем. Будучи в ставке, царь даст тебе, возможно, ещё поручения для Кебалина. Беспрекословно их исполнишь. Когда надобность в тебе отпадёт, заберёшь своих людей и двигайся на соединение с моими гетайрами. Маршрут нашего движения тебя известен, свой рассчитаешь сам. – Птолемей задумался.

– Моё общение с Кебалином должно быть тайным? – шёпотом уточнил командир разведчиков.

– Да, конечно! – словно опомнился военачальник. – Ни в коем случае не привлекайте к себе внимания. Завтра уедете тоже тихо и незаметно. Солдатам скажешь, что обычное задание на пару дней, и сначала скачите на восток, а уже миновав дальние караулы и скрывшись от их глаз, повернёте на юг, в ставку. Что ещё… Ни с кем не вступайте в контакт. Это письмо крайне важное. Оно из папируса, поэтому в случае опасности сожги его. Если так произойдёт, сам возьмёшь Кебалина и приведёшь к царю. Всё вроде. Теперь повтори с начала.

Воруш послушно изложил задание. Стратег одобрительно качнул головой.

– Самое главное: Кебалин обязан сообщить Филоте рассказ брата по прибытии в ставку. Добейся от него чёткого понимания этого. И ещё… пусть будет очень острожным.

На рассвете корпус построился в пешем порядке. Четверо предложенных Филотой илархов быстро отобрали сначала командиров тетрархий, а затем уже и гетайров. Также командиры проверили лошадей воинов и заменили забракованных на более здоровых и сильных. Пока длилась эта суета и неразбериха, Воруш нашёл Кебалина и чётко выполнил первое поручение.

– Куда это поскакали твои продромы так рано? – поинтересовался Филота, увидев лениво бредущих на восток десятерых всадников. – Мы-то через пару часов уже двинем в путь, а твоим илам ещё нужно собрать всё имущество и провиант. Да и вообще, я бы лучше на пару дней здесь задержался для слаживания подразделений. Они хоть и опытные воины, но плечо товарища нужно обязательно прочувствовать.

– Передовой дозор. Пусть потихоньку двигаются, оценят, что за местность нас ждёт дальше, – равнодушно ответил Птолемей, – да заодно и воду поищут на ближайшем маршруте, местных поопрашивают.

Он последовал совету многоопытного командира конницы и решил отложить выход основных сил своего отряда на сутки. После полудня отправил лишь группу продромов и авангард из второй илы, которую в полном составе забрал себе.

Уже вечером, когда убыл последний обоз Филоты с немощными, больными и ранеными, после всех забот, связанных с приёмом под командование крупного воинского формирования, Птолемей смог спокойно продолжить читать письмо от Таис. Свиток пергамента был испещрён мелкими значками египетского письма. Он опять удивился прозорливости подруги, которая знала о владении Птолемеем данным языком и, оказывается, сама неплохо могла излагать мысли с его помощью. В самом Египте, кроме некоторых жрецов, мало кто был грамотен, а найти таковых со знанием письма фараонов в македонской армии было уж совсем непросто. Поэтому ещё ночью военачальник понял, что пергамент с печатью на футляре приклеен повторно неспроста. Да и поиск Филотой египтянина тоже не случайность.

«Нашёл ли он переводчика? Уточнить бы у Воруша, тот наверняка знает своих земляков. У архиграмма Эвмена они точно есть, там множество грамотных мужей, но они в ставке. Если он отдал мне письмо, значит, скорее всего, уже прочёл…» – подумал Птолемей и с тревожным волнением зажёг свечу.

Особенностью иероглифического письма египтян являлось отсутствие гласных букв наряду с использованием логограмм и идеограмм. Признаться в любви или выразить иные чувства таким грамматическим набором непросто. Но Птолемей всё же сиял от переполнявших его эмоций, понимая: в значках мужчины и женщины, соединённых символами земли и воды, не продолжение рода, а символ любви и единения.

Он прочёл ещё раз первую, лирическую часть письма, с которой успел ознакомиться прошлой ночью, и достал из футляра второй лист. Внезапно чувства нахлынули на него с ещё большей силой, и в палатке словно возник незримый образ Таис. Мужчина закрыл глаза – лицо любимой девушки было почти осязаемо близко… Он даже разомкнул губы, настолько реалистичным казалось предвкушение поцелуя. Её дыхание, её запах… да, именно запах, он один реален, но Птолемей не стал прогонять наваждение, уносясь всей душой в ночь их единственного свидания. Лицо Таис снисходительно улыбнулось. «Мой Птолемей, – послышался в голове её нежный голос, – не забывай про хитон, что оберегает твоё тело. И читай молитву, она спасает твою душу».

Мужчина открыл глаза и ещё долго смотрел в темноту, ощущая незримое присутствие Таис. Потом взял второй листок папируса, поднёс его ближе и почувствовал еле уловимый аромат. Посмотрел на футляр – из него торчал кончик голубой ткани. Он медленно вытянул лоскут, и в голове его заиграла божественная музыка. Таис словно опять проступила из ночного мрака, представ пред ним в своей белоснежной тунике. Розовый жемчуг, тонкой нитью опоясывающий её гибкую талию, засверкал в отсветах свечи. Мужчина сидел заворожённо, не смея вздохнуть, чтобы не спугнуть эту чудесную игру разума, воображения, света и запахов.

Но как только первая мысль, тысяча которых проносилась мимо в его голове ежечасно, подала свой голос, весь мир вокруг мгновенно стал материальным: на столе горит обычная свеча; где блестел жемчуг, бликует висящий на стуле клинок его ксифоса; откуда проступал образ девушки, мерцает через неплотно закрытый полог полоска лунного света. Лишь аромат Таис, по-прежнему призрачный и волшебный, невидимой нитью удерживает ощущение реальности присутствия её рядом ещё несколько мгновений назад.

Птолемей попытался вернуть столь поразившее его состояние, но даже способ, как его добиться, ему был непонятен. Он взял в руки маленький платок из нежно-голубой ткани, поднёс его к лицу и счастливо улыбнулся: «Она, моя Таис…», однако, кроме возникших запаховых воспоминаний, ничего не изменилось. Привычно привлекая на помощь свой ум, он попытался выявить условия, при которых осознанное состояние невидимой связи с Таис проявилось столь чётко. Но смог лишь понять, что разрушило его, а не создало: какая-то мысль, причём какая – даже примерно вспомнить не получалось. И тут его разум, как говорится, подставил его же ум: «А какие свои думы ты вообще помнишь? Ты генерируешь их миллионы, но сколько из них имеют хоть какую-нибудь ценность? И кто на самом деле их думает, если тебе подавляющая часть результатов умственных усилий не нужна вовсе?!»

Птолемея бросило в жар! Он встал и несколько раз обошёл стол, пытаясь ухватить какую-то невероятно важную, но ещё не осознанную мысль, которая была вот-вот уже, где-то совсем рядом. Он даже вытянул вперёд руки и напряжённо раскрыл ладони, идя словно незрячий глухой, весь мир которого сконцентрировался на кончиках пальцев.

– А какая разница, что это была за мысль?! – вслух сам с собой начал размышлять он. – Любая мысль рушит эту невидимую связь. Я же не бредил и чётко понимал, что здесь, в этой палатке, нет Таис! Но её присутствие я ощущал! И делал это не посредством органов чувств… хотя они тоже как-то этому способствовали. Но тогда как? Значит, если эту связь разрушила мысль, то получается, непременным её условием является отсутствие мыслей? – Он сел на стул, потрясённый таким открытием. – Из этого следует, что, используя ум, я познаю окружающий мир, а если заставить его замолчать, то я смогу познать какой-то другой мир?

Птолемей вышел на улицу и, привычно взглянув вверх, сразу же сделал ещё более потрясающее открытие. Звёзды! Именно поэтому они так его завораживают и притягивают взор: при взгляде в эту бесконечность его голова пустеет, ум успокаивается и перестаёт генерировать мысли. В такие мгновения он начинает ощущать что-то неведомое и манящее к себе. Ему жаждется оставаться вечно в этом безмолвном состоянии, и любые звук, сигнал от органов чувств или телесные ощущения воспринимаются словно боль.