Андрей Савин – Леонид Брежнев. Опыт политической биографии (страница 9)
Федор Бурлацкий также придерживался мнения, что Брежнев не желал вдаваться в дебри «партийной теории», которую бывший политрук поручал развивать и совершенствовать другим. Попытка Бурлацкого объяснить Брежневу, еще в самом начале его карьеры в качестве генсека КПСС, опасность перестройки партийной политики в СССР в «духе откровенного неосталинизма», закончилась безуспешно. «Мне трудно все это уловить, – с подкупающей искренностью заметил ему Брежнев, – в общем-то, говоря откровенно, я не по этой части. Моя сильная сторона – это организация и психология»[129].
Таким образом, Брежнев умело поручил сложное и крайне ответственное занятие команде профессионалов. Кроме этого, что очень важно, Брежнев получал от своих «речевиков» постоянную интеллектуальную подпитку. Здесь, как и в большой политике, Брежнев повел себя как командный игрок, демонстрируя доверие к интеллектуалам и понимание того, что они «круче» его по определению.
Симбиоз предполагает взаимовыгодное сотрудничество. «Теоретики» из академических институтов вникали в «живую политику», а партийное руководство благодаря дискуссиям и спорам получало дополнительный канал информации о жизни за границами Старой площади. Для спичрайтеров это была в первую очередь возможность влиять на политику, продвигать близкие им идеи. Федор Бурлацкий, принимавший в начале 1964 г. участие в составлении записки для Хрущева и других членов Президиума ЦК по вопросу подготовки проекта новой Конституции СССР, отмечал, что идеи спичрайтеров были не просто новыми, они были революционными: «Мы ставили задачу узаконения политической власти, проведения свободных выборов, разделения власти. <…> Одно из главных предложений состояло в установлении президентского режима и прямых выборов народом главы государства. В нашей записке говорилось, что Первый секретарь ЦК должен баллотироваться на этот пост, а не замещать пост председателя Совета министров СССР. Предполагалось также, что <…> важнейшие решения будут приниматься не в партии, а в органах государственной власти»[130]. Александров-Агентов вспоминал, что Андропов прекрасно осознавал вольнодумство «речевиков», работавших на Брежнева. В одной из своих бесед с Александровым-Агентовым он как-то высказался о Георгии Арбатове: «Знаете, есть коммунисты, которых нельзя считать большевиками. Вот возьмите, например, Арбатова – коммунист-то он, конечно, коммунист, а вот назвать его большевиком язык не поворачивается»[131].
В свою очередь Арбатов охарактеризовал эту сторону деятельности «речевиков» следующим образом: «По началу для некоторых это казалось честью большой, потом больше как необходимая обуза, а у совсем зрелых людей как, собственно, единственная возможность попробовать какие-то идеи <…> Это не то, что ты написал статью – это уже будет какое-то влияние на политику. Отношение бывало разное: одни хотели угодить, другие, наоборот, хотели внести что-нибудь новое, в какой-то мере диссидентское, оппозиционное и тем самым узаконить эту точку зрения. Так что это по-разному было». «Было в этих речах Брежнева нечто ободряющее, – вспоминал Георгий Смирнов свою реакцию на доклады генсека, – ведь это были и наши мысли. Проблема состояла в том, что многие эти вопросы должны были решаться не в идеологических кабинетах, а на уровне большой политики путем принятия политических решений, а то и законов»[132].
Бурлацкий называл спичрайтеров «идеологическими парикмахерами», что довольно точно отражало их основную функцию[133]. «Конечно, возможности наши были ограниченны, – отмечал Арбатов, – но они существовали»[134]. Появление «вольнодумцев» в окружении Брежнева после его прихода к власти Арбатов объяснял борьбой «антисталинистов» и «сталинистов», которые не только пытались идейно перетянуть нового генсека на свою сторону, но и вписать свои мысли в проекты его докладов и партийных документов. Среди активных борцов за реабилитацию Сталина, близко стоявших к Брежневу, он называл С.П. Трапезникова и В.А. Голикова. «Этим людям, – отмечал Арбатов, – все же не удалось добиться главного – монополии на “ухо Брежнева” <…> монополии на теоретическую, а тем более <…> политическую экспертизу»[135].
Свою роль в выборе альтернативных консультантов сыграл также помощник Брежнева Г.Э. Цуканов, человек, весьма далекий от идеологии. Непростые отношения, которые сложились у Цуканова с Трапезниковым и Голиковым, вынуждали его искать помощи и привлекать для решения неотложных задач, включая «теоретические вопросы», экспертов «со стороны», в том числе Н.Н. Иноземцева, А.Е. Бовина, В.В. Загладина, Г.А. Арбатова, Г.Х. Шахназарова, С.А. Ситаряна, Б.М. Сухаревского и А.А. Аграновского. «Это были активные люди, – отмечал Федор Бурлацкий, – и их влияние через документы было существенным»[136]. В первые годы после избрания на пост генсека политические взгляды Брежнева претерпевали определенную позитивную эволюцию, формировалась его собственная политическая платформа. Генсек прекрасно понимал необходимость «радикально расширить круг получаемой информации, выслушивать мнения (самые различные) большего количества людей»[137].
Александр Бовин считал достижениями «речевиков» появление в докладах генсека новых формулировок и идей, в определенной мере повлиявших на выработку мировоззрения как самого Брежнева, так и населения СССР в целом. По его утверждению, «речевики» боролись за каждое вставленное ими слово, выражение, формулировку в партийных документах: «Во времена, о которых идет речь, ситуация в “общественных науках”, количество возможных “степеней свободы”, длина контролирующего поводка определялась “формулировками”. Формулировка же задавалась либо партийными документами, либо выступлениями партийных лидеров. В таких условиях борьба за слова, изменение формулировок имели непосредственное практическое значение: расшатывался догматический каркас господствующей идеологии, в образовавшиеся щели начинал проникать свежий воздух»[138].
Брежнев в свою очередь очень внимательно относился к формулировкам, которые могли вызвать споры и дискуссии[139]. «Речевики» считали, что у него было особое чутье на подобные «идеологические кочки». Как-то в Завидове Бовин подготовил генсеку раздел, посвященный демократии, который зачитал Брежневу. Последовала реакция генсека: «Что-то буржуазным духом попахивает. Ты, Саша, перепиши»[140]. При очередном обсуждении брежневского доклада ХХIV съезду КПСС Арбатов заметил, что у него возникло чувство повтора ряда формулировок в разделе «об империализме, классовой борьбе, национально-освободительном движении». Брежнев моментально отреагировал: «Особенно это чувство развито у меня, я столько выступлений делал по этому вопросу»[141]. В итоге соответствующие разделы доклада были кардинально переработаны и модифицированы.
Нужно заметить, что далеко не всегда радикальные идеи «речевиков», даже при благосклонном отношении Брежнева, воплощались в тексты документов. Летом 1967 г., во время подготовки доклада к 50-й годовщине Октября, его составители Н.Н. Иноземцев, Г.А. Арбатов, В.В. Загладин и А.Е Бовин, работавшие под руководством помощников Брежнева A.M. Александрова-Агентова и Г.Э. Цуканова, попытались кардинально отойти от концепции «Краткого курса истории ВКП(б)»: «Мы предложили текст, который превращал Л.Д. Троцкого, Н.И. Бухарина и т. д. и т. п. из уголовников (“враги народа”) в “нормальных” политических оппозиционеров. Брежнев вроде бы не возражал. Но текст, как вскоре выяснилось, – еще до официальной рассылки в Политбюро – дал прочитать некоторым лицам из своего ближайшего окружения. Через несколько дней приходит к нам, протягивает несколько листов бумаги и говорит: “Читайте!”. Читаем. Пересказать это невозможно. Наверное, нет таких проклятий, политических обвинений, ядовитейших характеристик, которые не были бы там обращены против нас. Началась, как сейчас говорят, “разборка”. Мы произносили речи, Брежнев молчал и курил. Последним с обоснованием нашей позиции выступил Николай [Иноземцев]. Ему и отвечал оратор [Брежнев]. Примерно так. “Твои аргументы, Николай Николаевич, могут убедить 10, 100, ну, 1000 человек, а партию они не убедят. Не поймет меня партия. Не поймет. Давайте снимем этот вопрос”. Сняли, разумеется. Как снимали и многое другое. Но все же не все»[142]. Нужно признать, что ни единого шага в сторону официальной реабилитации Сталина Брежнев так и не совершил, не в последнюю очередь благодаря своей команде «речевиков».
Советники Брежнева постоянно сталкивались с попытками ряда членов Политбюро не допустить «крамолы» в выступлениях генсека, который, по их мнению, излишне доверял своим «речевикам»[143]. Александров-Агентов вспоминал по этому поводу следующее: «Что же касается содержания своих публичных выступлений, то Брежнев, придя к власти, ввел строгий порядок, которого придерживался до конца жизни: все заранее подготовленные тексты своих докладов и речей он предварительно рассылал членам Политбюро и секретарям ЦК и очень внимательно рассматривал (хотя и далеко не всегда учитывал) все поступавшие замечания.