Андрей Савин – Леонид Брежнев. Опыт политической биографии (страница 6)
Первый вывод, который, с нашей точки зрения позволяет сделать анализ стилистики и языка брежневских записей, заключается в том, что Брежнев до конца своей жизни оставался по своей сути политическим работником, перед нами записи бывшего политрука, которого не научили иначе писать, а зачастую и мыслить. Когда дело доходит до официоза, ему всегда проще сказать штампом, применить идеологическое клише, чем что-то «придумывать». Причем необходимо подчеркнуть – пишущий Брежнев – это именно политрук, созревший плод советской бюрократии и идеологии, а не романтический «комиссар в пыльном шлеме» из песни Булата Окуджавы. Именно в армии Брежнев окончательно сложился как личность, которая предстает на страницах его рабочих записей.
Второй вывод может прозвучать парадоксально. Брежневские записи – это записи человека, который себя прекрасно знал и трезво оценивал свой уровень, свой потенциал, свои способности, свои слабости, но в то же время и свои сильные стороны. Эти тексты ориентированы полностью вовнутрь, в них нет «красивостей», нет самолюбования, Брежнев не «козыряет», не пытается никому пустить пыль в глаза, здесь нет даже тени попытки преднамеренного нарочитого конструирования текста. Иными словами, в записях нет ничего искусственно привнесенного – даже вышеупомянутые шаблоны советского новояза – это действительное отражение его личности. Брежнев честен с собой. Этот вывод крайне важен для интерпретации брежневских записей, им можно верить.
Казалось бы, этот вывод о «честности» противоречит пресловутому брежневскому тщеславию, которое в первую очередь выражалось в любви к лести, к разного рода наградам и награждениям. Действительно, в записях «позднего Брежнева» читатель найдет целый букет выдающихся образчиков гипертрофированного честолюбия генсека. Например, 10 мая 1978 г. он с глубочайшим удовлетворением констатировал: «Долгих[61] [рассказывал] о поездке в Испанию – Куньял[62] передавал горячие приветы – при упоминании моего имени – все встают. на своем языке [мою] книжку – “”»[63].
Но здесь важно понять, почему Брежнев принимает все эти вещи за чистую монету, без тени иронии. Еще в свою бытность председателем Президиума Верховного Совета СССР Брежнев любил повторять советским журналистам: «Поскромнее, поскромнее, я не лидер, я не вождь»[64], а уже будучи генсеком, призывал своих референтов поменьше цитировать в его речах Маркса, так как «никто не поверит, что Брежнев читал Маркса»[65]. Но во второй половине 1970-х гг. Брежнев очевидно решил для себя, что по совокупности сделанного он сравнялся со своими предшественниками, стал «трижды коммунистом»[66], а посему достоин максимального почета и уважения. Как заявил генеральный секретарь на встрече с однополчанами 9 мая 1976 г., после присвоения ему маршальского звания, он до маршала «дослужился». В этом «дослужился» ключ к пониманию брежневского тщеславия. Недаром он с таким удовольствием записал слова начальника отдела наград Президиума Верховного Совета СССР А.Н. Копенкина: «10 Мая 1976 г. . Говорил с тов. Копенкиным А.Н. – он сказал: голос офицера слышал, голос генерала слышал – »[67].
Таким образом, рабочие записи, которые, наверное, правильно было бы называть «бортовым журналом»[68] Брежнева, несомненно свидетельствуют, что по сравнению со своими предшественниками – Лениным, Сталиным, Хрущевым – Брежнев был в гораздо большей степени бюрократом и администратором, чем идеологом коммунизма, эпигоном, чем теоретиком и охранителем-центристом, чем революционером, тщеславным в жизни, но не в своих собственных текстах.
Глава 2
Брежнев как редактор
Надо отдать должное Брежневу. Он умеет подобрать людей, себе помощников. Грамотные люди по разным случаям всякие приветствия могут написать, высказывания, в общем, грамотные, хотя не всегда интересные.
§ 1. Советские вожди и спичрайтеры
Советский политический язык брежневской эпохи все чаще и чаще становится предметом анализа историков, антропологов и филологов. В своей книге «Это было навсегда, пока не кончилось…» Алексей Юрчак нарисовал грандиозную картину окостенения и анонимизации идеологического дискурса 1960–1980-х гг., когда из текстов изгонялась всякая оригинальность и любые особенности индивидуального авторского голоса, тексты редактировались и полировались бесчисленное количество раз, пока не начинали напоминать предыдущие тексты. Кризис советского политического языка являлся оборотной стороной кризиса советской идеологии. В частности, Юрчак утверждает: «В результате стремления большинства субъектов, говорящих на этом языке, избежать того, чтобы их высказывания воспринимались как дву- смысленные или неточные, каждое новое высказывание стало строиться как имитация другого высказывания, уже ранее кем-то написанного или произнесенного. Идеологические тексты стали все чаще писаться коллективно»[69].
Таким образом в брежневский период сформировался неуклюжий, «дубовый» язык, где соблюдение формы превалировало над содержанием. В процесс имитации текстов были вовлечены все, кто пользовался советским политическим языком – от журналиста до генерального секретаря. «Позицию автора идеологического дискурса никто, включая Брежнева, более занять не мог», – констатирует Юрчак[70]. Таким образом, именно Брежнев, который довел до максимума процент коллективности и анонимности в деле написания и редактирования авторитетных политических текстов, являлся главным источником и ретранслятором «позднесоветского» идеологического языка.
В этом анализе верно подмечены специфические особенности политического языка брежневской эпохи. Однако Юрчак, который призывает отказаться от использования «черно-белых» бинарных оппозиций[71] при изучении позднего Советского Союза, сам конструирует такую же бинарную пару, где «брежневский» имитационный дискурс составляет оппозицию оригинальному «сталинскому» дискурсу. В действительности картина была гораздо более сложной, многоцветной, а временами – парадоксальной, как показывает реконструкция истории создания коллективных текстов, где главными авторами являлись спичрайтеры, а Брежнев выступал в роли редактора.
Президентский спичрайтинг[72], как отдельное направление, появился в США во времена президента Уоррена Хардинга (1921–1923), нанявшего одного из «литературных клерков» для написания речей. В президентство Дуайта Эйзенхауэра, когда развитие средств массовой информации потребовало от политиков качественных и ярких текстов, спичрайтинг стал неотъемлемым элементом американской политики. Известный специалист по ораторскому искусству Тревор Пэрри-Джилс считает, что «хороший спичрайтер должен быть начитанным, обладать солидными познаниями в философии, истории, литературе, экономике, психологии и искусстве, понимать силу языка»[73]. Спичрайтер не может быть публичным человеком – его нанимают с тем, чтобы его работа оставалась в тайне.
Первые советские вожди в услугах «речевиков»[74] не нуждались. В.И. Ленин не только самостоятельно писал статьи и речи, но и всю жизнь создавал партийную теорию. Ленинские труды, более трех тысяч документов, составили 55 томов. За Сталина, с его недостатком образования, которое он старался компенсировать ежедневным чтением, речей и докладов, также никто не писал, а его собственные труды уместились в 18 томов.
Тем не менее именно в сталинский период появились первые команды «речевиков» – референтов, составлявших тексты для малограмотной партийной элиты на всех уровнях власти. Руководители сталинской эпохи, как правило, отличались сильными характерами и высокой работоспособностью, но страдали недостатком образования и культуры, плохо знали коммунистическую теорию. Институт советских «спичрайтеров» развился и окреп уже в послесталинское время. Особый размах практика использования «придворных речевиков» получила при Хрущеве, который никогда не отличался грамотностью и был не в состоянии написать самостоятельно даже простую речь. «Хрущев не писал, а диктовал, – отмечал Л.М. Замятин[75], – с ним всегда, как тень, была стенографистка. <…> Язык у Хрущева был неправильный, образный, часто с включением крепких русских слов»[76]. Записанные мысли главы партии, так называемые диктовки, сразу же отдавались в стенографическое бюро и вскоре возвращались в пресс-группу, а при необходимости отправлялись в соответствующие министерства[77]. Причем диктовки нередко вообще не подвергались какой-либо стилистической обработке или исправлению грамматических ошибок. Так, министр иностранных дел А.А. Громыко запрещал своим сотрудникам, занятым обработкой диктовок Хрущева, вносить правку в застенографированный текст[78].