Андрей Сарабьянов – Русский авангард. И не только (страница 41)
Фархад Халилов. Композиция из цикла «Неожиданный вид». 2015
Что же так взволновало, что зацепило в тот момент? Я вспомнил, как в Пушкинском музее впервые стоял перед картиной позднего Рембрандта «Артаксеркс, Амман и Эсфирь» и не мог оторвать глаз от нее. Я увидел, что живопись способна передавать самые невероятные вещи – не только глубинные человеческие переживания, но и понятия исторические, эпохальные, трагические.
Абстракции Фархада взволновали меня не меньше. Абстракция – а это его родная стихия сегодня – позволила абстрагироваться (тавтология усиливает смысл) от сиюминутной действительности и погрузиться в совершенно иные мысли и представления. Будто наступают первые дни творения. Живопись становится животворной кровью. Процесс изматывающий, трагический. Последнее определение, может быть, наиболее точно описывает происходящее – из окружающей массы живописи на моих глазах возникают новое бытие, новая вселенная. Трагизм разрушения и рождения очевиден прежде всего тому, кто при этом присутствует. То есть самому творцу. Именно поэтому мне хочется назвать Фархада человеком страдающим, страдающим буквально за весь мир.
Это чувство совершенно естественно сочетается с веселым нравом, общительностью, дружеством и хлебосольством. А про свою работу художник говорит: «Сижу в мастерской. Мажу». Снижает пафос…
А между тем сейчас он делает, по моему мнению, самое талантливое и интересное из многого, что ему удалось за всю жизнь.
Азбука про Николая Андриевича
Азбука, нарисованная Николаем Андриевичем, названа «нестранной».
(
«
Азбука Николая Андриевича. 2011
Братство Тотибадзе
В истории русского искусства было много художников-братьев. Вспомним современников Пушкина Григория и Никанора Чернецовых, или акварелистов Петра, Павла и Александра Соколовых, или знаменитых Виктора и Аполлинария Васнецовых. Можно назвать еще много других имен. Но в подавляющем большинстве случаев их творческая общность ограничивалась общей фамилией, а иногда, как у Наума Габо и Антуана Певзнера, не было даже и этого. Только, пожалуй, братья Стенберги работали в тандеме, как театральные художники и плакатисты.
Совместное творчество среди художников-братьев, как правило, феномен чрезвычайно редкий.
Братья Тотибадзе – не исключение из этого правила. Но только постольку, поскольку не пишут общих холстов. На самом деле они неотделимы друг от друга, хотя отличаются и по темпераменту, и по живописной манере, и по стилю. При полной самостоятельности каждого, они – часть особого художественного организма, имя которому «братство Тотибадзе».
Старший, Георгий, обладает удивительной способностью представлять окружающий мир в «уменьшительно-ласкательном» виде. Он демиург природы: райских садов, горных хребтов и тенистых рощ. Он радуется тому, что создает. Позиция несовременная, но верная.
Он противник урбанизма – некоторые городские пейзажи устрашающе-пустынны, другие по условности напоминают декорации. Но, главное, – в них нет и не должно быть человека. Его городские пейзажи условны и не предназначены для жизни. Дома-тюрьмы и дома-крепости. Это метафоры мира, противостоящего природному.
Черные фигурки-куколки возникают в его пейзажах то тут, то там, но это только стаффаж, наполнение пространства, в котором царит природа.
Эти же человечки появляются, когда маленькая, но воинственная армия шагает под государственным флагом на игрушечную войну. Автор посмеивается над ложной национальной идеей, над показным патриотизмом. За иронией же прячутся сожаление и горечь.
В портретах – фронтальных, постановочных – он также ироничен. И снова за иронией и нарочитой наивностью образов скрыты чувства, о которых говорить напрямую автор не желает. Додумывайте сами.
Младший, Константин, околдован классикой. Его стихия – мертвая натура. Он пишет красивые и поразительные по материальности натюрморты. Со знанием кулинарного дела он выписывает дырки на огромных кусках сыра, прожилки жира в копченой ветчине или отблеск света на виноградинке.
Предметы выстроены в ряд, их немного и каждый откровенно демонстрирует себя. Они будто собраны из разных эпох. Поэтому от натюрмортов веет то испанской суровостью, то голландской изысканностью. Некоторые обрастают символикой: например, хлеб и рыба.
Он, как и старший, не чужд иронии, когда располагает на старинной бархатной ткани атрибуты советской жизни: тушенку, сгущенку, шпроты, икру. Присутствуют неизменный графин и рюмка водки с призывным отсветом внутри. Он способен возбудить аппетит.
Цветы на тканях, цветы в ведрах, вазах и кувшинах иногда слишком декоративны, но отвечают извечному соблазну художников – написать огромный букет.
Его герои – продавцы в мясных рядах рынка.
Иногда он, как и старший, наслаждается красотой небес, будто парит в них.
В чем секрет этого братства? Думаю, в том, что их искусство религиозное.
Принято считать, что в современном мире религиозное искусство вне стен церкви не существует. Это не так. Когда присутствие Божие ощутимо в пейзажах, портретах и натюрмортах, такое искусство можно называть религиозным, поскольку оно прославляет Творение Божие. Даже при полном отсутствии религиозных сюжетов.
У братьев Присутствие ощутимо. Живопись дает для этого особые возможности. А они – настоящие живописцы.
Когда смотрю на их картины, мне кажется, я тоже принадлежу «братству Тотибадзе».
Гоги Тотибадзе. Цветы. 2020 // Лес. 2004 // Костя Тотибадзе. Натюрморт. 2020
Мой старший друг Василий Ракитин
Начну издалека. Когда я родился, Васе уже было десять лет. Мы учились в одной школе – тоже с разницей в десять лет. И с той же разницей окончили искусствоведческое отделение исторического факультета МГУ. Учились в аспирантуре – но уже в разных местах и с другой разницей лет. Тут наша общая событийная последовательность прерывается.
В застойные годы мы много раз сталкивались на вернисажах и в компаниях, с симпатией другу к другу выпивали. Принадлежали одному кругу общения, но время нашей дружбы еще не настало.
Новая встреча с Васей в 1992 году оказалась для меня очень важной. В определенном смысле – решающей. Нас объединил русский авангард. Наши внутренние движения сошлись. Думаю, в моем лице он нашел не только коллегу, но и товарища. Вася хорошо знал моих родителей, и наша дружба продолжила эти отношения. Он иногда дарил мне свои книги и трогательно их подписывал: «Друг семьи». Им он и был.
В том же году вышла в свет моя книга «Неизвестный русский авангард в музеях и частных коллекциях». Вася обратил на нее внимание. Он оценил результаты поисков в запасниках и архивах. Его также привлек мой издательский опыт. И он предложил мне стать участником в замечательной издательской затее. Так возникло издательство RA. Аббревиатура обозначала одновременно «Русский Авангард» и начальные буквы фамилии «Ракитин». Официально мы назывались «ООО Литературно-художественное агентство “Русский авангард”».
Сложился небольшой, дружный коллектив – для настоящих результатов достаточно. Вася, конечно, должности не имел, но был «идейным руководителем». Исполнительным директором стал Толя Лейкин, давний Васин друг и человек, уже испытавший на себе тяготы частного издательского дела.
Был создан художественный совет издательства, который имел в первую очередь практические цели – поиски финансов. Но была цель и представительская – в совет вошли известные люди, одновременно друзья, – Ник Ильин и Альберто Сандретти, а несколько позднее – Виктор Яковлев, предприниматель и меценат. Его трагическая гибель в 2001 году потрясла нас всех. Теперь и Альберто Сандретти нет с нами… Но щедрость этих людей, их любовь к русскому искусству нами не забыты.