Андрей Сарабьянов – Русский авангард. И не только (страница 38)
Наверное, самым важным событием в моих поисках авангарда по региональным музеям была находка в Яранске Кировской области.
Впервые в Кировскую область (до революции она была Вятской губернией) я попал в конце 1980-х годов. Моей целью был Кировский областной художественный музей, куда начиная с 1919 года и до середины 1920-х из Государственного музейного фонда передавались произведения авангарда. Тогда я еще не знал, что уже иду по следу «3-й передвижной художественной выставки» 1921 года.
В экспозиции Кировского музея, естественно, никакого авангарда не было. А в запасник меня пустили благодаря так называемому «отношению», в котором излагалась просьба всячески содействовать моей «важной работе по заказу Союза художников СССР».
Директором тогда была Алла Анатольевна Носкова – человек, который много полезного сделал для своего музея. От понимания авангарда она, конечно, была далека, но честно хранила все авангардные произведения.
В тот день я познакомился с Ниной Мартыновой – молодой научной сотрудницей музея – и увидел в ней человека, интересующегося новым искусством. Она попросила меня взять ее с собой в запасник, чему я страшно удивился. Оказалось, что Алла Анатольевна пускает туда только избранных сотрудников. Я рискнул пойти против воли директора, и Мартынова впервые оказалась в запаснике.
Спасибо Вам, Алла Анатольевна, и за пропуск в запасник, и за Нину Мартынову! Мартынова вскоре, по моему настоянию, написала статью о первом вятском модернисте Михаиле Демидове, чье собрание картин хранится в музее. Эту статью я опубликовал в сборнике «Панорама искусств 13». А через некоторое время Нина Мартынова стала главным хранителем Кировского музея.
Помню, как из темноты запасника выносили одну за другой картины авангардистов. Разные, яркие, красочные, они будто сами выплывали на свет – «Пейзаж» Ильи Машкова, подписанный 1911 годом, кубистическая композиция («Новь») Надежды Удальцовой, «Пробегающий пейзаж» Ивана Клюна, беспредметные композиции Александра Родченко. Это было какое-то волшебное, сверхъестественное действо…
Самое сильное впечатление произвели на меня две работы Родченко – «Линии на зеленом» и «Черное на черном». Я не знал тогда, что эти картины, как и некоторые другие из запасника, были экспонентами забытой выставки 1921 года.
Николай Фешин. Изба. Яранский краеведческий музей. До 1920
Георгий Лазарев. Обнаженная. Яранский краеведческий музей. 1920
Федор Федоровский. Эскиз декорации к постановке оперы «Хованщина» Модеста Мусоргского. Яранский краеведческий музей. 1915
Александр Родченко. Эскиз неизвестной декорации. Яранский краеведческий музей. 1915
Еще один замечательный эпизод тогдашнего визита в музей. После просмотра живописи я спросил, есть ли в музее авангардная графика. Вместо ответа на мой вопрос Анна Анатольевна распорядилась: «Пойдите, там под лестницей лежит пачка».
Удивлению не было конца. Я держал в руках графические листы витебских учеников Казимира Малевича – Ильи Чашника, братьев Векслеров, Дмитрия Санникова и других. Эти листы привез в Вятку и подарил музею в 1924 году известный график Евгений Чарушин, вятич по рождению. Листы пролежали в музее около шестидесяти с лишним лет без инвентарных номеров!!! По счастью, они вскоре были инвентаризированы и благополучно сохранились.
В июне 2016 года я в очередной раз оказался в музее. Теперь он носил название Вятского художественного музея имени В.М. и А.М. Васнецовых. Радовало, что историческая справедливость восторжествовала (что не часто бывает!).
Авангард уже давно украшал залы музея. Казалось, что коллекция мною досконально изучена. Но запасники всегда удивляют. В этот раз я впервые увидел «Супрематический этюд» (1920) Ильи Чашника – живописный шедевр рано умершего ученика и друга Малевича. Картина, правда, уже была показана в 2010 году в Москве и известна некоторым моим коллегам, но я видел ее впервые. Естественно, что картина вошла в состав выставки «До востребования. Часть вторая» (2017).
История важного для меня открытия тогда началась с дружеской подсказки Ильдара Галеева, историка искусства, знатока (в бернсоновском смысле слова), исследователя и владельца галереи и куратора великолепных выставок. Мне он посоветовал обратиться к Анне Владимировне Шакиной, которая в тот момент курировала вопросы культуры при губернаторе Кировской области.
Я позвонил Анне Владимировне, и мы договорились встретиться в кафе. Я ждал увидеть чиновную даму с величественной прической, а на встречу пришла красивая интеллигентная женщина. Когда я рассказал Анне о целях своего приезда, она загадочно произнесла: «Вам нужно поехать в Яранск». «Что за место и зачем туда ехать?» – спросил я. «Поезжайте, не пожалеете!..» – было сказано мне в ответ. Это были пророческие слова – я не только не пожалел, я был награжден неизмеримо.
В Яранске я оказался впервые – красивый русский город со следами былого купеческого богатства. Когда-то на таких городах держалась Россия. Сегодня все по-другому, город выживает, как может. Краеведческий музей, в котором, по словам Анны Владимировны, меня ожидало
Сверху лежит «Пейзаж» («Изба»), холст в плачевном состоянии, весь в осыпях. Узнаваемая живописная манера Николая Фешина. Можно ли было представить себе, что картина знаменитого русского, а затем американского портретиста находится здесь, в краеведческом музее?
Следующий – большой холст, явно театральная декорация. Надпись на обороте подтверждает догадку, что автор – Федор Федоровский, классик русской и советской сценографии, и что передо мной эскиз (а на самом деле полноценная картина) к «Хованщине». Федоровский работал над постановкой в 1913 году вместе с Сергеем Дягилевым. Это был триумф русской сцены в Париже.
Еще одно большое полотно – «Обнаженная» («Лежащая женщина»). Справа вверху латинские G.L. и дата «20». Мне знаком этот забытый художник – Георгий Лазарев, один из любимых учеников Ильи Машкова во вторых ГСХМ, староста машковской мастерской и его соавтор по работе над монументальным панно «Всевобуч». В архиве Машкова сохранилась фотография этого панно, украсившего в 1919 году торговые ряды на Красной площади в Москве. На фото – несколько учеников Машкова, в том числе Георгий Лазарев и шестнадцатилетний Андрей Гончаров, впоследствии классик советской книжной графики.
«Обнаженная» – одна из четырех сохранившихся произведений Лазарева, которые я знал в тот момент. Три других – среди них еще одна «Обнаженная», но лежащая в иной позе, и два кубофутуристических натюрморта – хранятся в Национальной галерее Республики Коми (Сыктывкар). Поистине, неисповедимы пути перемещения картин в России…
Меня поражает разнообразие подбора картин – тематическое и стилевое. Случайность? Или неизвестные мне обстоятельства, объединившие столь разных художников?
Но главные сюрпризы еще впереди…
Первый – неизвестный эскиз декорации Александра Родченко, подписанный и датированный 1915 годом. Значит, эскиз сделан в Казани, и еще предстоит узнать, какую постановку хотел осуществить молодой художник.
Спрашиваю, есть ли графика? Мне отвечают, что есть, и приносят выцветшие картонные «Папки для бумаг» с тесемочками для завязывания. Ностальгический предмет для человека, прожившего бóльшую часть жизни в СССР. Чего только в таких папках не хранилось – от личных дел в отделе кадров до семейных писем и самиздатовских рукописей. Но то, что оказалось в папках, предугадать было невозможно.
У меня в руках три графических листа Василия Кандинского! Руки не дрожат, но такое волнение испытывать в жизни приходилось не часто! Две акварели (1915 и 1919) и один рисунок (1919), в прекрасном состоянии. Как хорошо они хранились в советских папочках!
До середины 1960-х годов в Яранском музее хранилось шесть графических листов Кандинского. Три из них были переданы в Кировский художественный музей, где они благополучно пролежали до 2005 года, когда их атрибутировала Анна Владимировна Шакина. Об этом волнующем событии она вспоминала так: «Стиль руководства Аллы Анатольевны [Носкова] – это умение видеть перспективу. Когда я сообщила ей о своем открытии, что вроде бы у нас в запасниках отыскался неучтенный Кандинский, она, не говоря ни слова, собрала весь коллектив и устроила торжество с шампанским и коробкой конфет. Такое не забывается».
Чего еще я мог ожидать после Кандинского? Неизвестного Малевича или Рембрандта? Но я не ждал ничего, потому что все эмоции потратил на Кандинского. Поэтому меня не удивили другие увиденные мною прекрасные работы. А жаль. Хотел бы еще раз увидеть их
Большой лист Варвары Степановой «Фигура» («Танцующая фигура») 1920 года. Состояние прекрасное, как будто вчера написан. Серия офортов (десять) достойного, но забытого Николая Синезубова.