Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 99)

Беляков назвал текст «прекрасным и страшным», а самого автора талантливым: «Ваш текст забыть трудно. Как всякое действительно талантливое художественное произведение, он оставляет след в душе. Не один день пройдет прежде, чем исчезнет саднящая боль». Еще бы, ведь сам Герман писал о своей книге как о кассетной бомбе, от которой разлетаются смертоносные иглы…

«А за что, собственно, вы, Герман Садулаев, так нас ненавидите?» – формулирует Сергей свой главный вопрос и дальше разворачивает спор о том, кто больше ответствен за кровь: русские или чеченцы. И те и другие стали осколками. Все впустили в себя хаос, лед. В этом вся причина. От осколочности, разорванности поселяется зверь, он рвет всё внутри и прорывается наружу.

«Вас мало трогает чужая (не чеченская) боль», «вы ненавидите Россию за этническую дискриминацию» – все упреки критика лежат на поверхности. Но книга Садулаева не об этом, она намного глубже. Она не о разделенности, а, наоборот, призвана к преодолению распада, к тому, чтобы больше не летели осколки. Она внушает боль, общую боль.

«Ленивый, трусливый, подлый, никчемный народ, мы заслуживаем самых худших тиранов». Тройка, которая никуда не мчится, а катает «новых тузов»: «Подайте лошадкам тройки, да на пропой возничему, вот и вся Русь, вот и вся». Эти слова ведь не для оскорбления национальной гордости великороссов, тем более что сам Садулаев не отделяет себя от России. Он ненавидит лицемерие, «нарзан политкорректности».

«Вы лицемеры и подлецы», – бросает чеченцам герой рассказа «Когда проснулись танки».

«Для кого я пишу эту книгу? Никто не будет ее читать, никто не сможет ее понять. Никто не примет ее. Ни по ту, ни по другую сторону огня. Никому не нужна такая книга, она не органична ни одной из систем пропаганды», – сокрушается автор. Он, как ласточка, над схваткой. В поисках любви, в поисках места, где можно устроить свое гнездо, построить свой дом. Книга-вызов Садулаева на самом деле не попадает ни в какие рамки. Поэтому прочитать ее можно вполне превратно, в зависимости от того, в какой из систем пропаганды находишься ты. Но тогда ты прочтешь совершенно другую книгу, не ту, которую написал Герман Садулаев.

Садулаев – последовательный противник национализма, он пишет о кооперации и взаимопомощи, с этим связана и его самоидентификация как советского человека. Он не списывается в логику национального противопоставления, которое есть следствие, причина в другом.

В садулаевско-кормильцевском вызове «Я – чеченец!» кроется не столько принадлежность к национальности, которая стала жупелом для всей огромной страны. Это напоминание о надломленном наднациональном целом в ситуации, когда повсеместно свирепствуют вирусы распада.

«К 1994 году чеченцы в основной своей массе не желали никакого голого сепаратизма. Они продолжали себя мыслить гражданами огромной страны – Советского Союза. В дудаевской и масхадовской Чечне продолжали действовать советские институты, сохранялась социалистическая собственность, до 1999 года люди там жили по советским паспортам. А сепаратистом считалась именно Россия, которая объявила о своем выходе из СССР», – приводил слова Германа Садулаева в 2009 году журнал «Собака» (http://www.sobaka.ru/oldmagazine/glavnoe/8566#pr).

В рассказе «Когда проснулись танки» сознательно развертывается ситуация безотцовщины, отторжения от матери. «А мать ненавижу. И не мать она мне. Как и ты не отец» – так заявляет о своем «сепаратизме» русский мальчик Дениска. В том числе и от этого заявления просыпаются танки, когда разрушаются родственные связи, когда страну стали делить на нации. Нас стали учить жить обособленно, в состоянии осколков, которые разлетаются повсюду, неся смерть и страдания: «Тогда нас учили, что мы принадлежим к единой великой нации, которая зовется советским народом. И мы верили. Ехали поступать в институты в Москву, в Ленинград, большие города нашей большой родины, оставались жить там. А теперь нас учат тому, что мы – чеченцы. И большая страна стала для нас вдруг чужой».

«Мы переживаем как катастрофу распад Советского Союза, потому что Советский Союз умел делать так, что человек может быть сыном своей малой родины, при этом ощущать себя сыном родины большой. Это свойство империи. Если бы я родился чуть позже, то для меня эта тема могла бы стать болезненной. Сейчас как раз всё на конфликтах: мусульманин, православный, ваххабит, террорист. Сейчас очень много конфликтов и очень много разделений», – говорил Садулаев в своем программном интервью «Когда царя ведут на гильотину…» (http://admarginem.ru/etc/1714).

Садулаев как раз и делает томограмму того, как происходило это отторжение, как в одной великой нации все становились чужими друг другу настолько, что полилась кровь. «Что-то сломалось в этом мире, разладилось, пошло наперекосяк». Его боль, вылитая в книгу, – это не сепаратизм, не национализм, а, напротив, печаль по порушенному единству, миру, любви. По времени, когда все были вместе.

В рассказе «День Победы» ветеран Родин спросил у своего однополчанина-чеченца Вахи, не винит ли он русских в «трагедии своего народа». И тот употребил это важное слово «вместе»: «Вместе не только сидели на зонах. Вместе победили фашистов, отправили человека в космос, построили социализм в нищей и разоренной стране».

Вместе.

Аналогия распада страны – выселение чеченцев после войны. Сейчас вновь всех в «одночасье выселили из нашей родной страны, не было ни поездов, ни пулеметов». Все были погружены в «глубокий сон», а когда проснулись, то вокруг оказалась совершенно другая страна.

Родина же осталась «пустой, горестной». Герман сравнивает ее с кошкой, у которой забрали котят и удавили. А она ходит, ищет, мяукает.

В новой стране все стали чужими друг другу, а чеченцев «объявили врагами».

В книге Герман рассказывает, что перед большой бедой на поля сбрасывались ядохимикаты, от них умирали коровы, которые там паслись, а уже после люди погибали на этих полях. Так постепенно развертывалась «эпидемия крови и трупов». Круговорот смертей.

«И снова кровь, кровь пролилась на землю. Реки и озера, крови было так много, что казалось, что сама земля сочится кровью, как больная мать, у которой из груди уже не течет молоко, только кровь» – такова больная Родина, у которой молочные берега сменились реками крови.

Садулаев рассказывает о том, как мы все заболели, подверглись глобальной эпидемии, и натуралистически описывает ход этой болезни. Всё это надо знать, чтобы понимать, как излечиться.

Герман повествует о сумасшедших, которых особенно много появилось перед войной. Сумасшедшие – это те, кто видит, предвидит смерть. Он и себя называет сумасшедшим, мертвым (в этом контексте Рамзан Кадыров в известном эфире на НТВ довольно прозорливо назвал Германа шизофреником). Мертвые являются ему в снах. Во снах приходят и различные варианты собственной судьбы, «то, что никогда не могло произойти с ним». Отсюда и возникает желание «переписать начисто всю свою жизнь», многое стереть и остаться в «солнечной долине» («Снафф») до наступления тьмы сумасшествия.

Сумасшествие – это еще и предельное сорастворение со всем происходящим, это вбирание в себя боли, которая разлилась по миру. Ты уже перестаешь быть самим собой, ты умираешь, чтобы слиться с миром, стать с ним одним целым. Когда уходит любовь, объединяет боль: «Когда упало небо, осколки его разлетелись по всему свету, они вонзились и в мое сердце, и теперь я не знаю, живу я или умер там, на поле, где когда-то паслись коровы и мальчики гоняли потрепанный мяч».

Боль наполняет память и блокирует ее: «Я помню всё, и я ничего не помню. Я помню то, что было тысячи лет назад, я помню то, что было с другими людьми, и то, что только могло быть, я помню то, чего никогда не было, и иногда я помню то, что еще только будет. Такая память зовется сумасшествием». Такое сумасшествие, такая «память будущего» прорывалась у многих, сигнализировала, но сигналам никто не внял. Поэтому теперь воспоминания превращаются во взрывы: «Когда-то моя память была земляничной поляной. Теперь моя память – это минное поле».

Чтобы сойти с этого минного поля, необходима сумасшедшинка и умение забывать: «О, великий дар забвения! Даже те, кто помнит прошлые воплощения, не могут рассказать, что они испытали там. И это милость. Потому что такая память способна свести с ума» (рассказ «Белое платье»). На этом минном поле каждое новое воплощение – это взрыв. Без забвения память будет сконцентрирована только лишь на нем, она сама встанет взрывом.

В рассказе «Жизнь на Капри» Герман пишет, что воспоминания – «это иллюзия. Кто поручится, что это было, если этого уже нет? Могло быть, а могло и не быть. Воспоминание можно забыть. Или можно придумать». Об относительности воспоминания он говорит и в рассказе «Грех». Бывают и ложные воспоминания.

Реальность у Садулаева часто перемежается со снами, видениями, которые возникают в качестве альтернативной реальности, притупляющей боль настоящего. Ведь сама наша реальность – сон, спячка. Мы живем, будто в «сонном автоматизме», и слушаем непрекращающиеся шумы, которые заглушают нашу жизнь (рассказ «Шум»).

Сборник «Бич Божий» начинается со сна и им завершается. Ощущение пустоты и оставленности в заглавном рассказе «День, когда звонишь мертвым», сменяется тем, что «что-то черное, вязкое, включило его в себя, увлекло за собой» в финальном рассказе «Шум».