Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 9)
В рассказе появляется одноклассница героя Ирина, работающая официанткой в местном заведении, где даже меню отражает своей типичностью скуку и пустоту: салат «Столичный», солянка, котлеты, пельмени, водка. Ирина тоже иногда впадает в мечты, хочет что-то изменить, хотя бы работу, но остаются лишь призраки этих изменений, которые дразнят, намекают на надежду. Но «лучше бы уж полная безнадега, которая подобна кипящему маслу на лицо» – заключает автор. Этой «Ассоль» не дождаться капитана Грея, вместо него в ее заведение нахлынет гопота, а Ирина и ей будет рада…
Или директор краеведческого музея Ольга Борисовна. В девяностые годы она была «известнейшим искусствоведом нашего города» и довольно деятельным, но сейчас, «судя по всему, получила она то, что хотела, и успокоилась. Или устала». Наташа также работает в этом музее. Она «хрупкая, возвышенная девушка», а через некоторое время станет той же Ольгой Борисовной, превратится в карикатуру на себя настоящую – «весны для Наташи не наступит».
Всё идет по плану… Это и есть план жизни, из холодеющих объятий которого не вырваться.
Разговоры у людей здесь тоже не клеятся, говорить между собой не о чем. Любые изменения возможны только через ложь и в фантазиях: герой представил, что мог бы наговорить Ире, будто разбогател, мог признаться в любви, предложить увезти отсюда. Но всё это вслух он не в силах произнести. Воля парализована.
Единственная мысль, которой герой заставляет себя радоваться, – раньше было хуже: ГУЛАГ, война, тотальный дефицит… Это немного успокаивает, помогает хоть как-то свыкнуться с безнадегой.
После бесцельного, пустого городского круга, после всех этих мыслей, с которыми в душу лезет тоска, герой забивается в свою нору-квартиру, запирается в ней, чтобы «влипнуть в кресло. И отлипнуть, когда всё кончится».
Эстетика Сенчина, особенно на раннем этапе, может вызвать отторжение. Она и призвана к этому. К тому, чтобы внушить отвращение к определенной поведенческой модели жизни, превращающей человека в механическую сомнамбулу, в насекомое. Это было и своеобразной авторской терапией: избавиться от себя – чужого, примирившегося с жизнью, прохладного, у которого всё вошло в привычку. В этом его двойничество. Главное слово этого чужого – «напряг». Он всё воспринимает через это понятие. Всё что выбивается из привычного, предсказуемого: «Как ни крути – а напряг».
Застрельщик «нового реализма»
Сенчина всегда называли одним из главных застрельщиков так называемого «нового реализма» в русской литературе начала XXI века. Захар Прилепин аттестовал его единственным последовательным «новым реалистом». В интервью газете «Культура» (30 декабря 2005 года) Роман так выразил свое восприятие «нового реализма»: «На мой взгляд, новый реализм – это крайняя форма реализма, тяготеющая к документалистике, к очерку, в ней очень прочна связь автора и героя. Здесь очень важна достоверность, вплоть до мелочей, до незаметных вроде бы деталей, необходим жизненный опыт автора. После десятилетия, когда термин “реализм” был в нашей литературе чуть ли не ругательным, когда писатели, так сказать, “отрывались” после времен несвободы, новый реализм, мне кажется, был просто необходим».
В одном из своих интервью Сенчин отметил, что не пытается словом повлиять на ситуацию: «Главная задача литературы – не морализаторство, а честное отображение происходящего. Для меня литература – прежде всего документ. Художественность, талант автора делает этот документ бесценным. Если начинать специально выстраивать повесть с учетом нравственности, обязательно влить туда дозу духовности, то ничего хорошего не получится. Такие попытки бывали не раз, и все они (отсчет от героических од времен Ломоносова) терпели неудачу» (http://portal-kultura.ru/articles/books/95604-roman-senchin-rasputinskaya-proza-posledniy-vsplesk-bolshoy-literatury/). В какой-то мере он придерживается той же стратегии, что и Хемингуэй, который в «Празднике, который всегда с тобой» рассказал о своем решении написать «по рассказу обо всем, что знаю» и «старался придерживаться этого всегда, когда писал, и это очень дисциплинировало».
Но погружение в новореалистическую стихию грозит большой опасностью: «Выплеснув то, что его по-настоящему мучило, заставило сесть и написать, человек затем или замолкает, или пишет, как правило, хуже. Здесь очень легко начать повторяться, сбиться на журналистику или так называемый междусобойчик. И я сам всё сильнее чувствую, что мне трудно достоверно писать о сегодняшнем. Я остался в середине – конце 90-х годов, в типажах, ситуациях, сленге того времени. Но вспоминать о том, что было десять лет назад, уже не хочется. Написать о том, что сейчас происходит, какие сегодня люди, какая атмосфера, так, чтобы это меня удовлетворило самого, я считаю для себя теперь главной задачей». Таким образом, «новый реалист» рискует стать узким специалистом в литературе, к примеру, иллюстратором-историографом России девяностых годов. Совершенно закономерно в этой связи возникает вопрос, которым задается Сергей Беляков («Дракон в лабиринте: к тупику нового реализма», «Урал», № 10, 2003): будут ли Сенчина читать лет через двадцать – тридцать? И сам же на него отвечает: «Честно говоря, сомневаюсь. Разве что этнографы. Для них проза Сенчина станет отличным источником. Даже среди новых реалистов Сенчин выделяется вниманием к деталям, интересом к бытописательству».
Здесь нет желания подробно останавливаться на «новом реализме», доказывать, был они или нет и с чем его едят. Уже много копий было сломано на этот счет, да и сам Сенчин кое-что сказал о нем в одноименном рассказе. В рассказе «Новый реализм» издатель пригласила Романа Валерьевича, у которого был «яркий дебют», на встречу с зарубежными читателями в московской квартире. Спрашивали о мрачности жизни в России, о его творческом методе, «новом реализме» – всё как обычно. Автор-герой заявил, что его внимание привлекает то, что обычно обходят стороной: «нереализованность идей, мечтаний», череда мелких неприятностей, из которых состоит жизнь. Героя он старается показать без утайки, в том числе тот его внутренний гной, неспособность подняться над собой, о чем много в свое время писал еще Чехов. Отсюда, по мнению Романа, «возникает ощущение мрачности» его произведений.
Можно вообще открыть статью отца Сергия Булгакова «Чехов как мыслитель», и все ее основные тезисы будут применимы к Сенчину. Это касается и вопросов «не о силе человека, а об его бессилии, не о подвигах героизма, а о могуществе пошлости, не о напряжениях и подъемах человеческого духа, а об его загнивающих низинах и болотах». И о «нравственной слабости, бессилии добра в душе среднего человека», который гнется без борьбы. Лень и пошлость вытравливают всё самое сокровенное, все надежды и мечты. Поэтому человеку остается лишь страдать о своей нереализованности.
В своей статье Булгаков приводит слова Иванова из одноименной пьесы Чехова: «Выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков. Вообще всю жизнь стройте по шаблону. Чем серее и монотоннее фон, тем лучше». Жизнь, которая постепенно начинает укладываться в шаблон, детерминирует человека, вписывает его в галерею серых заурядных личностей, также интересует Сенчина.
Отсутствие героического, которое подмечает Сергий Булгаков у персонажей Чехова, также является характеризующим признаком героев Сенчина, который представляет современные инкарнации Ионычей – бескрылых, не способных воплотить в жизнь свои мечты и идеалы.
Критик Лев Данилкин со своей высоты дал вообще предельно простой диагноз: сенчинские рассказы (имелся в виду сборник «День без числа») – «просто бытовые эпизоды, будни люмпенов, в чьи двери постучался капитализм». Эти «люмпены»-отверженные, по мнению критика, на обочине жизни, они обречены, но при этом не понимают, что «правда никому не нужна, что их бросили всерьез».
«Капитализм порождает сюжет довольно мрачный и, наверное, даже беспросветный. Странный капитализм, в котором мы живем, без нормальных капиталистов», – говорит сам Роман в одном из интервью. (http://www.krsk.aif.ru/culture/na_zlobu_dna_pisatel_roman_senchin_o_zatoplennii_sel_o_vlasti_i_podvige). В рецензии на фильм Василия Сигарева «Страна ОЗ» он пишет: «Подобных Лен очень много нынче. Впрочем, их наверняка всегда было много, но раньше они были не так заметны. Лет тридцать назад их судьбы всё же более или менее устраивались – получали так называемые рабочие профессии, затем квартирки или комнаты в общежитиях, их принимали на фабрики, заводы, где не надо было думать за станком, выполняя однообразные операции; находили мужей из таких же “простых”… Теперь же они бродят по непонятному, сложному миру, пытаясь куда-нибудь приткнуться» (http://svpressa.ru/culture/article/139583). Люди, выброшенные из привычного строя жизни, блуждающие по ней в бессмысленном движении, особенно часто становятся объектами сенчинского внимания.
Но вернемся к рассказу. Словосочетание «новый реализм», которое стало термином, было услышано Романом Валерьевичем на скромной литтусовке. Он уловил фразу, которая его поразила: что именно «новый реализм способен спасти русскую литературу». Так получилось, что через эту подловленную фразу он стал «основателем нового литературного течения». Вернувшись домой с фуршета, на боевом раздражении написал статью «Новый реализм – литература нового века» (настоящее название статьи: «Новый реализм – направление нового века» http://www.ijp.ru/razd/pr.php?failp=00104600067). Вскоре в «Новом мире» появился манифест Сергея Шаргунова «Отрицание траура», о котором еще пойдет речь.