Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 65)

Ослепление чуждым миром, как и чужая воля, преодолевалось долго, непросто. Через разрушение стереотипов, жестокое избиение, через выполнение втемную заданий «союзников», пока две бутылки знаменитого молотовского коктейля не стали оттягивать внутренние карманы его куртки, пока он не стал самостоятельно рушить кривые зеркала навязанной и агрессивной реальности.

Поиск самосознания, внутреннее домостроительство героя происходит через единение с общностью – полумаргинальной организацией «Союз созидающих». Этот «Союз» врывается в роман на первых же его страницах, где развертывается картина московского погрома. Здесь обращает на себя внимание описание самих «союзников». В самом начале это некое неделимое целое: «Непонятные, странные, юные, собранные по одному со всей страны, объединенные неизвестно чем, какой-то метиной, зарубкой, поставленной при рождении». Особый акцент Прилепин делает на общую особенность всех этих ребят: они «непонятные, странные», они иные. Далее в общем портрете проявляются индивидуальные единицы этой общности: Матвей, Яна, Саша.

При первом своем появлении в романе Саша Тишин не предпринимает активных действий, он довольно пассивен. Однако затем и сам обретает действие, его также заражает окружающая стихия. Обретение своей воли, своего голоса происходит на всем пространстве романа.

Взрыв собственного самосознания – это и есть политика, ведь это не что-то совершенно чуждое «внутреннему человеку» Саше Тишину. Ведь не случайно его дело «никогда не было политикой, но сразу стало тем, наверное, единственным смыслом, что составил Сашину жизнь». Еще в самом начале романа, когда колонна «союзников» скандировала «Любовь и война!», Саша изменил для себя этот лозунг и кричал: «Любовь, любовь!» С этим словом идет сам автор своей дорогой счастья.

Первый митинг, переросший в беспорядки в Москве, лишь попробовал город на зубок, и он оказался колоссом на глиняных ногах «слабым, игрушечным – и ломать его было так же бессмысленно, как ломать игрушку – внутри ничего не было – только пластмассовая пустота». Московская акция сама по себе малозначима, она имела смысл в первую очередь для самоидентификации героя. Это был познавательный период его взросления. Город слаб, поиск смысла здесь ни к чему не приводит, он – лишь искусная имитация реальности. В преодолении этого разочарования Тишин едет в деревню, где у него – умирающий дед с бабушкой да воспоминания о детстве. О том времени, где не было пустоты, а оставлено, прибережено до поры что-то крайне важное и значимое.

О деревне Санькиного детства Прилепин пишет, используя традиционные для литературы образы-символы «моря, мореплавания». Она «отчалила изрытой, черствой, темной льдиной и тихо плыла», и плавание этой льдине предстоит недолгое, ее темная субстанция уже готова раствориться в бескрайней стихийной пустыне. Не только внешний мир враждебен ей, но и сама она неспособна уже к жизни, потому что вырвана, отколота от привычной среды. Это затерянный Ноев ковчег, давно уже обветшавший и медленно разрушающийся.

Саша приезжает в деревню, чтобы еще раз подтвердить для себя связь, чтобы идентифицировать себя с ней. Эта льдина в равной мере есть и он сам – маленький осколок, отколовшийся в ходе ее неумолимого таяния. Для Тишина крайне важно восстановить ассоциативный ряд, связывающий настоящее с прошлым, найти причал для тающего айсберга.

Первое, что ему попадается на глаза в деревне, – бабушка, коротающая время на лавочке, и играющий рядом ребенок. Оба они «словно находились в разных измерениях» – констатирует автор. Бабушка поведала о том, что произошло в деревне. Рассказ свелся к длинному мартирологу: тот умер, тот разбился либо удавился. Символ этого состояния – женщины в черных платках, похоронившие своих бесшабашных сыновей, которые в круговороте бессмысленного существования сжигают свои надежды, свое будущее.

Следствие этой внутренней разделенности поколений – запустение, умирание деревни, которое, что очень показательно, проявляется и внешне, через вид той же улицы «пустынной, темной и грязной». Этот ребенок и старушка, которые рядом и одновременно чудовищно далеки друг от друга, есть особая проекция Санькиного внутреннего мира, который во многом неосознанно стремится к преодолению разобщенности.

Тишин – блуждающий осколок, его «деревенская порода», связи с малой родиной «давно сошли на нет». Этот факт особенно печален, так как деревня есть проекция, микрообраз центрального понятия аксиологии героя – Родины. Именно в деревне у Тишина наиболее отчетливо возникает мысль о «чувстве родства», которую он высказывает в одном из диалогов. Только через это чувство, во многом бессознательное, обретаемое в детстве и проносимое через всю жизнь, достигается «понимание того, что происходит в России». У тех же «союзников» «чувство родства» развивает ощущение «внутреннего достоинства».

Ощущение одиночества преодолено, ведь «какое может быть одиночество, когда у человека есть память – она всегда рядом, строга и спокойна». При всей своей видимой разобщенности, при всем анархизме и оппозиционности по отношению к миру Тишин далеко не одинок, он постоянно ощущает себя частью целого. Причем не просто частью, но его хранителем: «Только один он, Саша, и остался хранителем малого знания о той жизни, что прожили люди, изображенные на черно-белых снимках, был хоть каким-то свидетелем их бытия». Прошлое уходит вместе с родней далекой и близкой, свидетельства о жизни, которых остались запечатленными на фотографиях, информация об этой жизни, знание о «семейном иконостасе», его генетический код остались только у него. Саша – хранитель семейного предания. Причем семья у него не исчерпывается близкородственными узами – это отношения, которые он, блудный сын, стремится наладить с миром.

В «Саньке» центральными диалогами становятся беседы Тишина с бывшим учеником его отца, преподавателем философии, а ныне советником губернатора Алексеем Безлетовым. Философ-чиновник исповедует, условно говоря, особый либеральный нигилизм. Позиции неприятия существующего порядка вещей Саши, противопоставлена точка зрения, что никакого порядка и нет, как, впрочем, нет ничего такого, о чем можно было бы сожалеть. Советник-инквизитор XXI века заявляет: «Здесь нет ничего, что могло бы устраивать. Здесь пустое место. Здесь даже почвы нет… И государства нет». «Твой народ… невменяем», – удар за ударом наносит Безлетов Саше, будто искушает его. Страны никакой нет, людям лишь надо дать дожить «спокойно по их углам».

Следующий вывод из подобного нигилизма – человекобожеский проект: лепить из ничего, из своего собственного материала всё что угодно по личному разумению, внушить народу то, о чем с восторгом заявляет герой платоновского «Котлована»: «Я же – ничто!» Таковы реальные выводы из безлетовских либеральных пристрастий. «Народ перестал быть носителем духа», «Россия должна уйти в ментальное измерение», то есть стать особого рода мифологемой, которая не имеет ровным счетом никакой связи с реальностью. Против этого перехода в ментальное измерение и протестует Саша, пытаясь обозначить территорию реальности, против превращения людей в глиняную консистенцию, из которой можно лепить всё что угодно.

Безлетов смотрит на всё, словно орудуя философско-эстетическим скальпелем – именно так ему удобно воспринимать и «Союз созидающих» как «эстетический проект», новый свежий продукт, который доставили в супермаркет, особый перформанс, призванный шокировать общественность. Он сторонник базаровской посылки расчистить плацдарм, напалмом выжечь территорию, чтобы на этой площадке сконструировать что-то принципиально новое. Он – конкистадор, несущий весть о новой цивилизации огнем и мечом, все прочие для него – никчемные аборигены, временное препятствие на пути. Один из «союзников», Рогов, так прокомментировал реплики Безлетова: «Саш, ты заметил, он ведь тебя, да и всех нас, считает айсорами, которые обувь чистят, а себя хранителем русского духа…» Безлетовская идеология сильно отдает сектантством с четким делением на профанное и сакральное, «третий мир» и «золотой миллиард» и обозначением особого эзотерического пространства для посвященных – «хранителей». Он – мистагог несуществующего культа; отрицая разумные основания и саму реальность окружающего, он сам подвержен тлетворному духу разложения, пустоты.

Саша – хранитель родовой памяти, Безлетов – форпост легитимизированной пустоты. Наблюдая, как он с аппетитом ест суп, Тишин замечает: «В этой стране революции требует всё», иначе попросту невозможно избавиться от той же пелены безлетовской философии.

Революция у Прилепина имеет скорее созидающее значение. Революция Тишина во многом происходит из-за затухания семейно-родовых уз. Индивидуалистический мир предельно агрессивен по отношению к традиционным ценностям. Человек в нем одинок, взаимоотношения между людьми в лучшем случае поддерживаются товарно-денежными отношениями. Вот поэтому в революции Санька Тишин видит последнюю опору. Для него она – лекарство порушенному миру.

Революция – осознание самости, динамика взросления Саши, которое стало путем к очевидности, к осознанию несложных и понятных истин. Эти истины априорны, они не обсуждаются: «Бог есть. Без отца плохо. Мать добра и дорога. Родина одна». Такова простая и естественная система ценностей, с которой Тишин легко пришел к «союзникам», ведь «всё остальное к тому времени потеряло значимость»: власть не интересовала, «к деньгам относился просто», из семьи осталась практически только одна мать.