Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 62)

Отец лучше меня играл на гитаре, но он играл только по нотам, а я уже в пятнадцать лет мог импровизировать; я помню, как его это обрадовало и удивило. Он спросил: а как ты это делаешь? А я сам не знал как. Ну, то есть я гнался за каждым аккордом, и разбирал его на ноты на разных ладах, и эти ноты пересыпал по наитию, и получалось забавно, а иногда даже хорошо.

Свобода у меня уже была, но мастерства не было – я поздно начал заниматься музыкой и потом вовсе забросил; и только недавно к этому занятию вернулся. Но в сорок лет великими музыкантами уже не становятся.

Однако свобода жеста у меня до сих пор имеется; поэтому я могу себе позволить написать песенку и предложить мне подпеть настоящих, патентованных рок-звезд, и они соглашаются. Они в тысячу раз профессиональнее меня, но, насколько я могу догадаться, их подкупает то, с каким, к примеру, изяществом я использую даже свои весьма банальные музыкальные навыки» (http://www.apn-nn.ru/561341.html).

Саша Тишин в романе «Санькя» в деревенском доме разглядывает «семейный иконостас». «Лица ясные, глаза широко раскрыты, суровые мужские полуулыбки» – на фото 1938 год. Прадед сотоварищи, дед, его сыновья, которых уже нет в живых и среди них – отец Саньки. Сам четырнадцатилетний Саша, который теперь «остался хранителем малого знания о той жизни, что прожили люди, изображенные на черно-белых снимках, был хоть каким-то свидетелем их бытия». Умирает дед, стара бабушка, которая рассказывает о том, «что всё умерло и больше ничего нет» (деревня, из которой «как будто кто-то вычерпал медовую мякоть августа, и осталась серость и последние мухи на ней» – «Бабушка, осы, арбуз»). Целый мир, семейная память может погрузиться в небытие. С одной стороны, – взгляд на «семейный иконостас», а с другой – грань, за которой грозится разверзнуться пустыня и где «больше ничего нет». Сам Саша между этой пустотой и жизнью, запечатленной в черно-белых снимках, которые уже никому, кроме него, ничего не скажут. Он ответствен. Его «чтение» этих снимков на стене становится актом сопричастности к этой семейной истории, которая может прервать инерцию ухода, умирания.

Именно здесь он стал иным, прочувствовал знание, познал ценность памяти, получил внутренний антидот от рассуждений пустынного философа Безлетова. Встал на пути ухода, беспамятства. Именно тогда возник вопрос: «Ценно было бы знание о том, как жили дедушка и бабушка жизнь свою? Или никчемно оно и не нужно?» Если никчемно, то и сама страна не имеет никакого смысла, и тогда прав Безлетов, что вместо нее пустота одна.

Так преодолевается безотцовщина, обретается ощущение семьи как единой общности, а не просто случайных родственников. Устраняется разрыв поколений, соединяются расходящиеся пути. Блудные дети собираются в отчем доме.

Сергей Шаргунов в повести «Ура!» говорил о поколении, обделенном детством, пребывающем в состоянии поколенческого разрыва. В главе «Поздний совок» он пишет: «У всех людей есть свои детства, но наше поколение если и обращает внимание на минувшее детство, то с явным недоумением. А ведь никто за нас наше детство не полюбит. Сами должны вспомнить и оценить. Убого поколение, детством обделенное».

Отец героя «Патологий» умер, когда сыну было шесть. Сыну он ни в чем не отказывал. Рисовал по просьбе Егора битву, богатырей, Куликово поле. Перед сном читал ему по несколько часов: «Он будто бы плыл от страницы к странице». Кстати, сам роман начинается с видения книжных развалов и движения воды. В финале этого дебютного прилепинского романа Егор «выбрел к могиле отца». Он забыл, где она находится на кладбище, и вышел наугад. Сердце знало путь. Могила была «заросшая и разоренная». Сел на могилу в ногах отца. Сейчас уже он видел богатырей, их гибель и битву.

«Мы – безотцовщина в поисках того, чему мы нужны как сыновья», – рассуждает герой романа «Санькя», понимающий, что главное его дело – встать на пути расползающейся пустоты, остановить процесс ухода в небытие. Саша Тишин похоронил своего отца. Описание того, как они с матерью и другом отца Безлетовым отвозили гроб с его телом зимой в деревню, – одно из самых проникновенных в книге.

И еще: в рассказе о посещении Тишиным деревни есть один очень символический эпизод: очистка от лопухов речного пляжа, на который он любил в детстве приходить с отцом (сравните с заросшей могилой отца в «Патологиях»). Этот пляж никто теперь не посещал, на его месте «расползся песчаный пустырь», который весь зарос «некрасивым лопушьем», заглушившим всё ясное и чистое. Саша стал освобождать пляж, выбирать с корнем лопухи, пока не уничтожил все ростки. После трудов пляж предстал, будто «переболел какой-то заразой». Преодоление этой заразы, очистка от сорняков, превращающих чистое и притягательное место в пустырь, – это и есть дело Саши. И этот пляж, заросший лопухами, конечно же, аллегория заброшенной России, которая ждет мужских рук. Символ времени, которое было «дурным, неправедным, нечестным», но эту инерцию надо переломить – вырвать лопухи с корнем.

С другой стороны, независимость от почвы – «признак глубокого инфантилизма» и следствие безотцовщины, поэтому «наше сегодняшнее ощущение от жизни – это дурная радость безотцовщины» («Убью своего адвоката»).

Здесь опять же можно вспомнить Безлетова. Для него Россия – именно этот пляж, ставший пустырем, который уже невозможно спасти от заглушившей его заразы. Вот он и говорит, что «здесь пустое место». Он считает, что не надо ничего делать, просто наблюдать, как всё идет своим чередом по пути к окончательному исчезновению.

Кстати, о том, что у России нет ничего объединяющего, ни одной «скрепы», говорит и коллега Безлетова Аркадий Сергеевич. По его мнению, единственная объединяющая сила – власть. С ней устанавливаются исключительно прагматические отношения.

«Труха гнилая вы» – такое определение дал им Тишин. Истины истончаются и превращаются в труху. Необходимо избавление от трухи. «Революции требует всё» – это еще один тезис Тишина.

Безлетов – своеобразный непротивленец пустоты. В чем-то близкий «подпольному человеку» Достоевского с его девизом «лишь бы мне чай пить». Но у самого Саши Тишина есть знание о ясном и чистом пляже, необычайно притягательном месте, которое имело свою историю, было намоленным. Не зря оно именовалось Тимохиным углом – там раньше жил отшельник.

Это именно то возвращение России, о которой говорит Тишин в больничной палате: «А я живу не в России. Я пытаюсь ее себе вернуть. У меня ее отняли». Его основные требования к власти состоят в том, чтобы она обеспечивала «сохранность территории и воспроизведение населения». А вырвать с корнем сорняки – это уже задача самого человека, мужчины, ощущающего здесь родство на уровне инстинктов.

Ощущение потери, исчезновения Родины было и у Сержанта из одноименного рассказа, вошедшего в сборник «Грех»: «Он не помнил, когда в последний раз произносил это слово – Родина. Долгое время ее не было. Когда-то, быть может в юности, Родина исчезла, и на ее месте не образовалось ничего. И ничего не надо было». Периодически «стучалось в сердце забытое, забитое, детское болезненное чувство», но Сержант не отзывался на него. Только когда он ощутил ответственность за своих солдат и, делая всё, чтобы спасти их, сказал: «За Родину». Тогда он ощутил, нащупал ее.

Он же задавался вопросом: «Что же творится в моей стране… Почему я ползаю по ней… а не хожу…» Это ощущение земли, почвы сопровождает героя на протяжении всего рассказа параллельно с признанием любви к Родине: «Я жутко и безнравственно ее люблю, ничего… не жалея…»

Про переживание «распада почвы», которое сопровождало все девяностые и нулевые, Прилепин пишет в книге «Не чужая смута». Почву подменили на иллюзию: «будто кого-то вырвало нам под ноги». Как следствие – тошнота, потеря надежды, «тоскливый позор». Единственное, что спасало, – это «чувство причастности к своему народу».

Тишин и его товарищи чувствуют линию родства. Она составляет их существо. Например, Рогов после разговора с Безлетовым заметил, что не видит разницы между сегодняшним днем и историей. «Я даже не вижу разницы между собой и дедом моим», – заметил он. По его мнению, настоящее неразрывно связано с прошлым, оно является живым, а не приметой умирания, является самоценным. Он выступает против нигилизма по отношению к настоящему, ведь в каждый момент творится история, история в нем и отражается, как род и семья.

После, когда Саша вел мысленный спор с Безлетовым, он сформулировал, что у того первично разочарование, в жертву которому он приносит страну. Внутренняя пустота отчаяния трансформируется вовне, развертывается всепоглощающей воронкой. Получается, что тот же либеральный философ говорит не столько о России, сколько о себе. Так же и больничный оппонент Саши Лева нечувствителен к этому родству, поэтому выстраивает всевозможные теоретические конструкции о стране. Видит в ее истории лишь кровь и хаос, а отечественная власть для него лишь галерея палачей.

«Всё что происходит внутри нас – любая боль, которую мы принимаем и которой наделяем кого-то, имеет отношение к тому, что окружает нас», – пишет Захар в «Санькя». Вот поэтому Саша бросает Безлетову: «Меня не волнует ваша свобода, меня волнует моя родина, ее почва, ее дети, ее рабочие, ее старики». Так преодолевается тенденция размежевания, розни, прикрываемая собственными интересами, приматом личной свободы.