Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 59)

Важно, что солнечность Прилепина заключается еще и в том, что он представляет собой пример симфонической личности, которая противоположна той или иной односторонности, однобокости, калечности. Он ориентирован на полноту и к ней стремится.

Потому как главный выбор состоится не в сфере идеологии, а в принципе: быть со своей страной. Блок, Белый, Есенин. В свое время они сделали выбор не потому, что метнулись к большевикам, а потому что были со своей страной, со своим народом и разделяли с ним всё. Как пишет Захар в «Не чужой смуте», поступи Блок или Есенин иначе, «Россия бы рухнула».

Его жизнь, его путь – это «хождение за счастьем». Любовный поход. Опыт наблюдения за ним дает ощущение причастия к этому счастью, который Захар делится в силу своей светоносности.

«Я состою из древнерусской литературы, бунташного донского казачества, французских декадентов и романов Газданова, советской поэзии, ганста-рэпа, нацбольца, омонца, грозненских руин, мертвого Луганска и мальчика, родившегося в деревне Ильинка Скопинского района от липецко-рязанских Прилепиных и рязанско-воронежских Нисифоровых. Я не интеллигент» – так он самоидентифицировался в свое юбилейное лето 2015-го в соцсети.

Ранее в статье «Сортировка и отбраковка интеллигенции» Захар писал: «Вырос в интеллигентной крестьянской семье и являюсь горожанином в первом поколении: все мои предки в прямом смысле пахали землю, отец первым из числа моей многочисленной деревенской родни получил высшее образование и стал сельским учителем». Это к вопросу о корнях.

Линия родства, составляющая мужчину

В Фейсбуке Захар как-то оставил запись: «Привет из Надыма.

Первое свое стихотворение я написал в 9 лет.

Заканчивалось оно так:

“Люблю я Русь,

клянусь”.

Прошел 31 год, но я, в сущности, только об этом и говорю.

Всё вместилось в те две строчки».

В этих двух строчках всё. Его главная клятва.

…Вы ведь помните легендарного Рэмбо?

Рэмбо, Рокки в конце 1980-х были теми самыми пришлыми варягами, которых призвали к нам, чтобы они заменили пантеон советских героев.

Недавно я наткнулся на финал второй части этого культового боевика. В нем Джон Рэмбо в исполнении Сталлоне от души крошит ужасных вьетконговцев, чем-то напоминающих орков. Расправляется он и с негодяями-садистами в форме советских десантников. Был в фильме и свой удар в спину: Рэмбо подставило собственное руководство, которое подсчитало деньги и решило, что нецелесообразно будет вызволять его вместе с пленными. Спасательный вертолет улетел, взмахнув на прощание лопастями, а Джона поместили в зловонное болото. Пересказывать все дальнейшие подвиги не имеет никакого смысла, ибо они общеизвестны. В России в видеосалонах на них вырастало целое поколение молодняка, входившего во взрослую жизнь в конце 1980-х – начале 1990-х.

В фильме важен самый финал – последний диалог. Пройдя все положенные испытания и победив всех врагов, Рэмбо беседует со своим знакомым полковником. Тот всё понимает: да, предали свои, но «нельзя же за это ненавидеть всю страну». «Ненавидеть?! Да я за нее жизнь отдам!» – отвечает ему Рэмбо. Так нас учили любить чужую страну, чужой уклад.

Понятно, что эти финальные слова – пропагандистский штамп патриотического заокеанского кинематографа времен холодной войны. Понятно, что это слова именно героя, которые не вписываются в обыденную мещанскую логику и совершенно противоречат ей. По ней Рэмбо должен был, не останавливаясь, продолжать крошить в том числе и своих, ведь они предали его, бросили на смерть. И как после этого продолжать любить свою страну, у которой такие преступные и трусливые представители? Но для героя страна – абсолютная ценность. Она может быть разной, может отвернуться от своего дитя, бросить его, но всё это никак не повлияет на изначальные их связи, так как они находятся в одной кровеносной системе. Он мог бы, конечно, как у нас сейчас модно, разделить Родину и государство и таким образом смастерить себе алиби. Но не делает этого – потому он и герой.

На фильме выросло целое поколение наших соотечественников. Подражая Рэмбо, они входили во взрослую жизнь, мечтали о далекой стране, которую можно и нужно любить, и теперь во многом рулят этой самой жизнью. Но вот такое устойчивое ощущение, что из всего боевика многим запомнилось лишь крошево злобных коммунистов. Слова же про жизнь за Родину либо не были услышаны, либо принимались за риторическую фигуру, совершенно не обязательную в жизни, либо воспринимались лишь в качестве американского достояния: там Родину можно любить, несмотря ни на что. Тогда же все услышали другое: мы никому и ничего не должны! А к Родине обратились с вопросом: что нам дала эта страна? Закатили скандал и истерику.

Но самое удивительное, что русским людям эти слова героя кинобоевика очень даже знакомы, они совершенно не воспринимаются как что-то чужеродное. Известный славянофил Алексей Хомяков в 21 год написал поэму «Ермак». В ней покоритель Сибири преодолевает соблазн стать ее царем. Вопрос был не просто в тщеславии – выбирать приходится между царским венцом Сибири и смертью. Ермак у Хомякова говорит: «И я за то России должен мстить, / Что небо ей послало Иоанна?» То есть Ермак Тимофеевич не выстраивает себе моральное алиби, по которому ему развязывает руки то обстоятельство, что в Москве сидит царь Иоанн, который предаст его смерти. Иначе была бы сейчас суверенная Сибирь, основателем которой был бы вольный казак…

Вольный, но не беспринципный. В России так бывает: здесь жажда воли вполне соединяется с жертвенностью и справедливостью. Личная жертва становится высшим проявлением вольного духа, для которого общее на порядок выше и значимее личного. И что там говорят про рабскую психологию?

«Она злодеями растерзана, попрана, /И мне ли кровь ее за то пролить? / Нет! на ее страданья, на железы, / На раны тяжкие ее / Есть у меня стенанье, горесть, слезы, / Но нет меча против нее», – заключает Ермак у молодого Хомякова. Это очень важный и показательный выбор. Цельный выбор цельного человека, который сейчас, как правило, стараются нивелировать разделением: государство и народ, власть и страна, личное и общее. Слог Джона Рэмбо не столь изыскан, но говорит он о том же, что и русский казак Ермак. Добавим, что сам Хомяков после написания поэмы отправился на войну с турками, где показал свою удаль в гусарском полку.

И ведь нельзя сказать, что эта формула настоящей любви к стране, истинного патриотизма у нас окончательно забыта. Еще было стихотворение, которое читал Данила Багров, герой балабановского фильма «Брат»: «Я узнал, что у меня / Есть огромная семья: / И тропинка, и лесок, / В поле каждый колосок – / Это родина моя! / Всех люблю на свете я…» Эта огромная семья также за пределами обывательской логики, как и любовь к Родине, несмотря на грозящую смерть. Оно прозвучало с экрана именно тогда, когда нас всех уверили, что человек человеку волк и следует брать от жизни всё.

Но так уж получилось, что Хомякова совершенно забыли. Финальные слова Рэмбо не применяли к себе, а на похождения Данилы смотрели просто как на прикольный и немного чернушный фильм. Будто спали и не парились, пребывали в какой-то контузии. При этом любой прогрессивный дядька нам компетентно разъяснял, что миллионы, якобы украденные вместе с сумочкой уборщицы «Газпрома», – повод не только возненавидеть «преступный режим», но и саму страну, в которой ничего хорошего быть не может. А ну как этому деятелю пробежаться по джунглям или встать перед дилеммой Ермака? Его попросту разорвет от этого несоответствия предлагаемого выбора и решения. Вот, к примеру, часы на руке патриарха это понятно – повод презреть все Православие. Но быть готовым умереть за страну, которая еще недавно практически предала нас всех, – невозможно. Разве начало девяностых не воспринимается за предательство, схожее с тем, что произошло с Рэмбо? Причем ровно той же логикой поражен и наш патриотический фланг. Для него постоянно необходимо материализованное подтверждение любви. Считалочка Данилы Багрова здесь не очень-то и катит. Все люди взрослые, и романтизмом с его колосками уже никого не купишь.

Считалочка не катит, но и никуда не уходит, будто ждет своего часа. Постепенно преданное поколение начинает выпрямляться. Возвращаются коренные русские мужчины, которые до этого прятались в лесах личных интересов, сидели в зловонных болотах удушливых офисов да попивали горькую. Их не надо бояться, их энергию следует направить на дело. На большие дела, чтобы они почувствовали в себе дух Ермака.

Проблема сейчас в обмельчании массового сознания, для которого те или иные серьезные задачи, цели представляются совершенно ненужными, мифическими. Через это и проникает разруха.

В советском фильме 1957 года «Высота» герой Алексея Рыбникова говорит, восстанавливаясь после тяжелой травмы: «Мы еще такое построим, что с Марса будут смотреть и удивляться!» Прошла всего-то дюжина лет после Великой войны, а людям было дело до Марса, они ему хотели что-то доказать.

А сейчас разве кому-то есть дело до Марса или до Луны? Чихать на всё это хотели, все занимаются малыми делами. В призме этой аутсайдерской логики страна всегда будет неконкурентоспособна. Будут говорить, что ее нужно изменить, модернизировать, подогнать под готовые лекала, вправить в общий строй.