Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 54)
20-е годы прошлого века – это и всплеск творческой энергии, открытость новому. И в то же время нэпманщина и мещанство. Вспоминается катаевская пьеса «Растратчики», предчувствие грядущего «большого террора». Москва «шумит бумажными миллиардами», – цитирует Сергей писателя Ивана Шмелева. Повсеместные растратчики, призраки Остапа Бендера. Та же ориентация на заграницу, которая нам непременно поможет. «Признание здесь, у нас, приходит с Запада», – вспоминает сын писателя высказывание отца.
Важное сравнение делает автор с Набоковым: «Раньше по юношеской дури мне казалось, что Катаев – это Набоков для бедных: упрощенный, с отсечением неблагонадежных мыслей, необходимостью потрафлять цензуре и пропаганде, некоторой журналистской поверхностностью, рассчитанной на “широкие массы”». Теперь же восприятие иное: «Набоков – неподвижное бездонное озеро, Катаев – море, всегда наморщенное ветром. Катаева от Набокова отличало присутствие в прозе ветра, который можно назвать “демократизмом”».
Катаев был вовлечен в историю, она его закрутила. Ушел добровольцем на Первую мировую, в него будто вселилась душа его предков-воинов. Потом воевал за белых и красных в Гражданскую. Сам он считал, что «накликал войну, как-то таинственно ответственен за бойню», то есть переживал личную сопричастность истории. Как тут не вспомнить героя повести Шаргунова «Чародей» Ваню Соколова, который считал, что именно с его чародейского свиста всё и пошло, в том числе и развал страны? Ветер, бег, причастность к актуальной политической повестке присутствуют и в шаргуновской прозе. Оба писателя как бы вживляются в свое время, дерзко и самоуверенно бегут вместе с ним, стараясь забежать вперед, подгоняя и само время (далеко не зря Катаев сделал заглавием одной из книг призыв-заклинание «Время, вперед!»).
Как пишет Захар Прилепин в рецензии на шаргуновскую биографию Катаева: «Самое главное, конечно же, что творческая эволюция Шаргунова – это как бы перетасованные катаевские периоды. Ранний Шаргунов (“новомировские” его рассказы, повести “Малыш наказан”, “Ура!”, “Как меня зовут?”) – удивительно наблюдательный, ломающий фразу, аномально чувствительный к миру, метафоричный – это сразу и поздний, эпохи мовизма, Катаев, и совсем молодой – эпохи одесской дружбы с Буниным.
Так хорошо, как писал Шаргунов в самом своем начале, – у нас едва ли кто умел.
Следом у Шаргунова начинается период политических шаржей, сарказма, гиперболизма (повесть “Птичий грипп”) – это раннесоветский Катаев, не столько даже фельетонный, сколько романный – мы имеем в виду такие романы, как “Остров Эрендорф” и “Повелитель железа”.
(И у Катаева, и у Шаргунова – это самый сомнительный, но, видимо, неизбежный период.)
Нынешний шаргуновский период – прозрачности и простоты, прямой фразы, ровного дыхания, нарочитой зачистки любой слишком заметной метафоричности (мы имеем в виду “Книгу без фотографий” и роман “1993”) – это Катаев времени тетралогии “Волны Чeрного моря”, повести “Сын полка”.
Куда дальше выведет Шаргунова путь – не очень ясно; пока же мы имеем дело с уходом в жанр биографический». (http://svpressa.ru/culture/article/153078).
Сергей умеет влюблять. У него это прекрасно получилось. В финале своих поисков вечной весны автор приходит к выводу, что «наслаждение Катаевым – вечная весна». Всё так. Это наслаждение запойное и при этом предельно трезвое во взгляде на эпоху, в которую он жил. В биографии она выступает вторым главным героем, которого Шаргунов высвечивает с разных сторон, избегая односторонности и схематизма. Эпоха ответила взаимностью, она зажила на страницах книги.
Катаевское «Время, вперед!» – это может быть и наш девиз вместе с хранением тепла и доброты «цветика-семицветика», воспоминаний детства. В финале рассказа Шаргунова «Жук» тринадцатилетняя Варя «всматривалась в стекло, пытаясь уловить свое отражение. С ней это случилось впервые: она сама себе нравилась. То отражение, которое расплывалось и плясало на стекле – мутное и кареглазое, – почему-то было ужасно милым и привлекательным». Сергей также всматривается в отражения, в том числе и в свое. Ему тоже было 13 лет, когда произошли разломные события 1993-го. С того времени много воды утекло, пришла взрослость, но Сергей всё бежит по жизни, юношески подпрыгивая, дышит воздухом свободы, не забывая «цветика-семицветика», который зажат у него в кулаке.
Глава третья
Воин света Захар Прилепин
Очаровывающий странник
Задыхающиеся в спертом воздухе литдеятели еще в 2004 году ухватились за малотиражную публикацию «Патологий» Прилепина в петрозаводском журнале «Север». Всем нужна была такая кислородная маска. Далее обороты только раскручивались. Теперь его имя – устойчивый литературный бренд. Через него будто проявляется классический тип русского литератора. Он – эхо отечественной истории, культуры, судьбы.
Захар знает что хочет: он четко обозначил для себя определенную стратегию, которой упрямо следует, в полной мере используя свои обильные таланты.
Об этом пути сейчас многие любят порассуждать. Кто-то говорит, что всё у него самопиар и нарциссизм, и в этом контексте по полной программе смакуется ставшая уже особым образом-символом его блестящая лысина, его нарочито манерные фотографические позы. Рассуждают, что бесконечные интервью и мелькания на площадках всевозможного калибра и направленности только мешают его художественной деятельности. Постоянно находят приметы обмельчания тем и образов в его книгах. Было даже мнение, что это проза исключительно женская, то есть ориентированная на нежный чувственно-впечатлительный и в меру экзальтированный женский пол. Люди ищут простое и укладывающееся в матрицу их мировосприятия объяснение.
В принципе всё это можно понять, можно вообразить раздражение от всеусиливающейся популярности, желание сбросить с пьедестала. Как же так, как он мог?! Писатель должен быть чудаком, нищебродом, оборванцем или, по крайней мере, стараться приближаться к этому статусу, должен сидеть в своей темной конуре и скрипеть пером настырно и бесконечно, думая о вечности. Лучше всего, если и признан он будет только после смерти.
Как и при любом серьезном разговоре, плодятся диаметрально противоположные позиции: люблю/не люблю, нравится/не нравится. Хотя по-настоящему серьезных аргументов ни с одной стороны высказано не было. В основном всё на уровне субъективных ощущений от безапелляционного «рожа мне твоя не нравится, пацан», до столь же возвышенного и внерационального «реальный чувак». Всё это малопродуктивно.
К примеру, в свое время титульный рассказ «Ботинки, полные горячей водкой» одноименного сборника то именовали самым слабым в книге, то – безусловно самым центровым. Почему? Да, так на душу легло, зацепило, такие уж эмоции возникли или не возникли. Всё на уровне ощущений.
«Рассказ за рассказом летели необыкновенно быстро. Для характеристики чтения не обойтись без клише: читались на одном дыхании. С наслаждением и в то же время хотелось смаковать, как можно дольше растягивать их. Дурацкий огромный шрифт, большие поля. Страницы листались неуместно интенсивно. Но после каждого рассказа хотелось остановиться, перевести дыхание, бессмысленно упереться взглядом в стену. Как после бешеного спуска с крутого склона, сердце безумно колотится и по инерции хочется кубарем двигаться куда-то еще, дальше, носиться в безумном вихре.
На книжном экваторе понял, что нужно вырваться на воздух, позвонить друзьям, обнять их, выпить из горла водки без закуси, посидеть в машине или просто уличной скамье, помолчать, перемежая тишину ничего не значащими репликами. А потом закричать, визжать от восторга, кататься по траве и пробовать ее на вкус.
Я не знаю, что это. Энергия, напор, мощная витальная сила, страстность, безудержная любовь и зубодробительная жесткость, идущая от лидера-оратора?.. Сложно сказать. В этих рассказах я нашел себя, в них мне было комфортно и уютно, в них мне захотелось действовать.
Крайне утомительно разглядывать альбом с фотокарточками посторонних людей, в них ты ничего не видишь, они тебя не пускают. Здесь же рассматриваешь свои снимки. О них, быть может, и не знал, сюжеты давно позабылись, но при восприятии которых, однако, включаются все органы чувств. Ты их не только видишь в динамике, но и слышишь, обоняешь, осязаешь, испытываешь страх, нежность, восторг, трепет», – писал я в свое время о первом опыте прочтения прилепинского сборника «Ботинки, полные горячей водкой». Заметка называлась «Очаровывающий странник».
Книга Прилепина пишется, и сам он не топчется на месте, а движется дальше. Об этом свидетельствует каждое его новое произведение. Его биография становится книгой. Сейчас невозможно написать достойное произведение, живя только литературой, окунувшись с головой в литпроцесс. В какой-то момент следует заявить, как Сергей Шаргунов, что политика важнее литературы. Или война, передовая… Нужно бить по всем фронтам, жить, наслаждаясь и страдая, жить истово и где-то даже безбашенно. Тогда ты будешь вознагражден, тогда не только ты придешь в литературу, но и литература распахнется в тебе.
Нужно быть симфонической личностью, чуткой и распахнутой миру, много отдавать, быть щедрым. За это воздастся.