Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 39)

Есть в «Чародее» и важнейшее «чудо» – смерть, которая неизменно присутствует в произведениях Шаргунова. С нее начинается повесть: умер дедушка героя. Потом наступила «черная весна», и уже шестилетний Ваня наблюдал, как из подъезда выносят гроб с телом его мучителя – мальчика из соседнего двора. Чудом смерти внутренней «змеи цинизма» она завершается. Еще было убийство охранником депутата тамбовского волка, который встретился им по дороге. И исполнение ритуала на большую удачу: переехать труп машиной, чтобы хруст костей призвал птицу счастья.

Лично для Ивана можно выделить несколько этапов взаимоотношения с «чудом»: переживание чуда, отказ от чуда и потеря чуда.

Детство героя пришлось на исторический закат империи, молодость – на период формирования новой элиты. На месте бывшей страны разрастается иной организм. В детстве Ваня медленно постигал таинственные взаимосвязи с миром, особенности причинно-следственных связей, собственную уникальность и непохожесть на других людей (через тягу к путешествиям, то же владение чарами). Повзрослев, он «выбрал жизнь без чудес», практически как у Пушкина «без божества, без вдохновения». Вернее, определенная связь с чудом еще оставалась, но он пользовался резервом, наработанным в юные годы, теми шестью способами влияния, открывшимися ему в нежном возрасте. Плюс стали возникать сомнения: «Кто он: господин чар или раб их?» Если в детстве он мог выказать непослушание родителям, то теперь находится на службе, у него есть важный босс-депутат, и соответственно мозг буравит мысль, что он «словно проводит чей-то интерес», становится медиатором чужого. В итоге начинает разрастаться внутреннее раздвоение: «Годами Иван реже и реже прибегал к услугам хитрого и капризного чародея. Он предпочитал Ваню покладистого и мнительного», то есть наиболее приспособленного к жизни в фоновом режиме.

К 27 годам чудесное достоинство у Вани обрели вполне осязаемые и понятные вещи: достаток, карьера, политика. Всё это только усилило переживание себя как игрушки, чей-то собственности, которая тащится по жизни уныло, «безглазо». Одно из чудес, которое он совершает сейчас, – это умело спланированная диверсия против политического конкурента его начальника. Иван будто живет под чарами сна и к реальности прорывается лишь в горячечном болезненном бреду: «Я хочу улететь из политики… Это не политика… Это… У власти одни говноеды и кровопийцы».

Политика – «практика властвования». Это выбор героя повести между надеванием смирительной рубашки и «движением навстречу жизни с ее грубой механикой». Через эту практику можно попробовать разогнать качели выше неба, научиться управлять жизнью. Это замена «колдовства», к которому прибегал герой в детстве. Теперь Ваня выбрал жизнь без чудес. Появился магнит новых осязаемых «чудес» – «положения, успеха, достатка». Политика зачищает реальность от возможности чуда.

«Чародей», к услугам которого прибегал в детстве герой, был «хитрый и капризный», за все его старания следовало платить сполна, в том числе здоровьем. Новая форма чародейства мало чем в этом смысле отличается.

Какое-то время политику Ваня Соколов воспринимал за новое чудо, верил в нее, боготворил. Надеялся, что можно что-то изменить, ведь пример «чуда» перед глазами – рухнувший СССР. Но на поверку всё это оказалось просто бизнесом, а «политики попросту торговали собой» и жонглировали риторикой о врагах, которые не дают жить и ставят палки в колеса. «Россия – священная наша корова… Буренка наша. Кормилица» – разглагольствовал губернатор Пожарский. Вопреки фамилии, собирать и вести народное ополчение – это не его удел. Он – пожар.

Возвращение, реставрация СССР, которым так настойчиво пугают, – лишь имитация. Оно возможно только в ретушированном и приватизированном виде. «Так я и есть Советский Союз», – заявил губернатор на митинге в райцентре. Сила этой власти в стабильности рядов, в том, что в отличие от советских времен в их руках еще и собственность, и эти руки уже не трясутся. Сейчас вся социальная иерархия подчинена «одинокой ценности бабок» – пишет Сергей в эссе «Памяти Летова». Все другие рушатся. При этом сам Сергей до сих пор говорит, что большая часть действующих элит вызывает у него сомнение (http://www.krsk.aif.ru/culture/sergey_shargunov_bolshaya_chast_elit_vyzyvaet_u_menya_somneniya).

«У совка было два глаза. Социальное око. И политическое око. Социальное вытекло. А политическое мы промыли и обратно к зрению вернули. Живу – не нарадуюсь: всё четко, всё хозяйственно» – в унисон губернатору проговорил босс Вани. Вот и выходит, что «старые времена» если и возвращаются, то в сильно отформатированном виде. Один благовидный фасад, о котором говорит тот же Роман Сенчин в романе «Зона затопления».

Вся эта система окончательно сложилась в 1993-м, когда был последний бунт черни, когда ее били по «черным щекам». «Когда белодомовцев обстреляли, наше время и началось», – говорит губернатор Пожарский.

Тогда, после танкового расстрела парламента, стало понятно, что «народ не может решать и все решения в руках «деловых, прочных мужиков» во власти и при ней. Это ведь тоже своего рода чудо – удаление народа с исторической арены.

Ваня же через свои детские чудеса подключался к истории, он ощущал «исторический трепет». Считал себя ответственным за развал страны, за свой чародейский свист в 1987-м, с которого, по его мнению, всё и началось. С того момента многие, если не каждый, ощущали себя исторической личностью, включенной в процесс и ответственной за него. Само общество превратилось в огромную дискуссионную площадку этих исторических личностей, в кипящий котел – кастрюлю с борщом, которую разлили в метро. Всё это вылилось в две знаковые даты: 1991 и 1993 годы – этапы устранения черни с исторической арены.

Юный Ваня, как, к примеру, фигурирующие в повести тоскующие по правде защитники Белого дома – наивные люди. В мире людоедского прагматизма они еще сохраняют крупицы веры в сказку. Мир преисполнен чудесных и часто далеко не явных взаимосвязей, потаенных механизмов, и каждый человек, нащупавший эти нити, может за них подергать. Но на поверку часто выясняется, что это всего лишь шлейфы от деятельности политиканствующей публики. Последствия: гибель страны, роботизация людей, которые не вольны в своих действиях и поступках, и много чего еще.

Для господствующей элиты чудо – синоним стабильности. Вспоминается известный советский фильм «Чародеи», в котором волшебство плотно сплетено с бюрократической рутиной. Чудо в этой транскрипции – это «доверие» народа к власти, что приводит к единству этого самого народа. Естественно, лучше всего это единение ощущается в состоянии среды, фона. «Стабильность» – узурпация, приватизация чуда, подавление иного несогласного голоса, свиста, прорывающего тишину.

Шаргунов показывает постепенное прозрение главного героя, а в параллельном измерении уже фоном всё сильнее сплачивается герметичная секта элиты.

Детская мысль, личная недоступная другим тайна Ивана, что «несколько поворотных сюжетов в жизни его страны не обошлись без него», слишком сильно запала в душу, пустила глубокие корни. Соответственно, если не в прошлом, то в настоящем или будущем он должен совершить попытку повлиять на «поворотный сюжет», пусть через свист на приеме у президента (в романе Прилепина «Санькя» Яна из «Союза созидающих» бросила на голову президента пакет, наполненный кетчупом). Чудо здесь превращается в пошлость, особенно когда Ваня слышит трактовку своего поступка из официальных СМИ как проявление излишнего восторга перед главой государства. Прежнее послевкусие чуда исчезает, оно предстает для героя как «самовнушение», череда совпадений. И через это рождается новое чудо – обретение личной воли, осознание своей самости. Это и было то чудо, о котором говорил отец Петр, призывая к молитве: «Господи, дай мне чудо услышать совесть мою!» Это было чудо освобождения от фона.

Слова опального священника Петра, который во время трапезы у митрополита стал обличать власть и наставлять Ваню молиться, стали первым «уколом», который начал выводить Соколова из состояния сна, позволил услышать совесть. Кстати, сам герой «скучал всякий раз, едва заходил в церковь», «про Бога он не знал ничего».

Второй его «укол»: Ваню «словно что-то прожгло» на встрече с «вождем», когда тот произносил речь о чудесах, о вере в чудо, из которых главным было то, что «народ наделил власть абсолютным доверием». Тогда Соколов «ощутил жаркий засос истории прямо в мозг», от которого «засвистел и завизжал». Пока его сволакивали вниз по лестнице власти, сам он стал сомневаться в мифологии собственных чародейских способностей.

Свершилось и самое главное чудо – «змея цинизма» пропала, оставила Ваню. Он избавился от обольщения политикой, но остался всё таким же целеустремленным.

При этом герой не отвергает мистическую линию развертывания событий. Он сомневается, чародей он или нет, совпадения это или нет, но в то же время их слишком много. «Выходит, все-таки волшебник?» – внешние объяснения не всегда исчерпывающие и правдивы, всегда есть что-то еще, неприметное, неявное, незначительное, но с большими последствиями. Своеобразный «эффект бабочки», свист ребенка.