Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 35)

В своем «Втором приказе по армии искусств» Маяковский просит: «Дайте новое искусство», способное «выволочь республику из грязи». Этого «нового искусства» в противоположность трясине «мелехлюндии» и «розовым кустам» требовало и наше время, когда заговорили о «новом реализме» в литературе, о необходимости прочесть на «чешуе жестяной рыбы» «зовы новых губ». Всё это можно увидеть и в ставшем уже классическим манифесте Шаргунова «Отрицание траура».

Вполне в духе «нового реализма» читается и квинтэссенция поэта: «Ненавижу всяческую мертвечину! / Обожаю всяческую жизнь!» Именно этот лозунг подхватило новое поколение литераторов, пришедших в литературу в начале нового века. Заявившее, что не имеет ничего общего с той когортой имитаторов, которые денно и нощно «жгли сердца неповинных людей глаголами», пока совсем чуть не отвратили людей от литературы.

Реализм Маяковского отличает устремленность в «завтрашний мир». В поэтическом «Письме Алексею Максимовичу Горькому» он пишет: «И мы реалисты, но не на подножном корму, не с мордой, упершейся вниз, – мы в новом, грядущем быту, помноженном на электричество и коммунизм». Принято считать, что реализм – это зависимость от эмпирии, но при этом забывается, что главное в нем – вектор преображения окружающей действительности, ее омоложения. Об этом и говорил поэт.

«Мы переменим жизни лик» – это один из лозунгов «нового реализма», который озвучил Маяковский. Это призыв к изменению пустотного, надломленного лика общества девяностых, общества безвременья, а с ним и всего обывательского, мещанского мира.

Жизненно важно для нас звучит призыв Маяковского «рваться в завтра, вперед», ведь мы крайне плохо понимаем настоящее или воспринимаем его как сплошную пустыню. О будущем же вообще ничего не знаем, не хотим знать, боимся его, для нас его будто нет. Тот же Маяковский отлично понимал, что «будущее не придет само, если не примем мер». Будущее надо «выволакивать», иначе будет только пыль и моль.

Пока же создается ощущение, что время остановилось. Мы будто застыли, находимся в дреме. Нет цели – нет и развития, движения. Мы идем с повернутой назад головой, наше общество обращено в прошлое. У города, у которого «нету “сегодня”, а только – “завтра” и “вчера”», рядом будет всегда находиться «гриб, черная дыра, преисподняя» (стихотворение «Екатеринбург – Свердловск»), в которую он рискует свалиться. И рано или поздно это произойдет.

Сейчас нам остро нужен голос «нового реализма», который бросил бы обществу: «А вы могли бы?» Встряхнул его от спячки. Запустил время вперед. Нужен голос, призвавший к преодолению застоя: «Довольно сонной, расслабленной праздности! Довольно козырянья в тысячи рук! Республика искусства в смертельной опасности – в опасности краска, слово, звук». Нужен призыв к новому.

Нужен стих – обращение к широким массам, а не к локальной аудитории в сотню друзей и поклонников: «Понимает ведущий класс / и искусство не хуже нас. / Культуру высокую в массы двигай!» Этот императив сейчас подменяется отчуждением масс от высокой культуры, которая им якобы совершенно не нужна и к которой они не готовы. Эта последовательная отстраненность ведет к тому, что «разговорчики» у литераторов «заменяют знание масс». Тот же Сергей Шаргунов напомнил, что «искусство действительно принадлежит народу» и сам «народ не утрачивает ярких стихийных талантов и сил».

Обществу нужен дух новизны, оно должно быть переориентировано на новое, а эпитет «новый» должен возглавить первые строчки нашего словаря.

О необходимости нового, обращения к новой реальности регулярно пишет и Эдуард Лимонов. Он тоже «новый реалист», ненавидящий всяческую мертвечину. Он не просто держит руку на пульсе общества, но практически впаян в этот пульс. Например, в одном из своих ЖЖ-постов Лимонов рассуждает о том, что «Россия живет скучно. Мы могли бы жить много веселее». Писатель-политик приводит примеры того, что развеселило бы, встряхнуло нашу жизнь: «Отъезжают в Южную Сибирь, в Забайкалье добровольцы закладывать новую столицу России. Опять цветы, аплодисменты, оркестры, красные флаги, потому что красные самые красивые. Все оживлены, возбуждены, потому что новая эра пришла. А мы живем скучно».

Новая эра – это то, что нам необходимо. Это то, о чем мы совершенно забыли, практически удалив из нашей жизни эпитет «новый». Но без него не будет ничего. Ни литературы, ни человека, ни настоящего деятельного общества, а только гнусавый храп да ряска тоски и зевоты. И здесь придется сокрушаться вслед за поэтом: «О, до чего же всего у нас много, / И до чего же ж мало умеют!»

Мы не должны забывать о «новом реализме». Без него мы превратимся в обыкновенных литературных мещан, которых по большому счету необходимо гнать за сто первый километр от литературы. «Новый реализм» – это всегда пульс живой жизни. Снимем руку с этого пульса, и вновь станут почковаться «мелехлюндии» и разрастаться пустыня.

Манифест Шаргунова «Отрицание траура» Шаргунова появился не из ниоткуда и не на пустом месте. Его появление предваряли высказывания Сергея в рубрике «Свежая кровь», которая выходила в рамках приложения к «Независимой газете» «Экслибрис НГ». Кстати, по мнению критика Натальи Ивановой, само появление этой рублики говорило об «игре с тоталитарно-фашизоидными понятиями» (сборник «Либерализм: взгляд из литературы»).

Вот, к примеру, одна из ударных колонок Сергея – «Ярость и пустынность». В отличие от манифеста, здесь как раз есть нотка траурности. Автор пишет про «уходящую Русь», про «приближение к кладбищу» исчезающей эпохи. Она не оставляет после себя последователей и пребывает в состоянии расплывчатости: «смерть размывает всё. Как весенний паводок».

В небольшой статье Шаргунов пишет про смену исторического контекста, про «фиаско идеологем», про «отставных гладиаторов», которые теперь всё больше походят на шутов. На смену им заступает «дико свободное» и однородное поколение. «Полная свобода обезличивает, впрыскивает в вены эссенцию “Ничто”. Поколение чрезвычайно сближено нигилизмом», – отмечает Сергей. Поколение возникло в ситуации размывания, в ситуации пустынности, когда нивелированы любые ориентиры – эту картину он прекрасно живописует в повести «Ура!». Чтобы окончательно не скатиться в черную воронку «Ничто», поколение должно обрести смысл, преодолеть обезличенность и нигилизм. Должно обрести свое «я» или окончательно распылиться в «ничто».

Поэтому Сергей пишет о «новом лагере», о «новом стиле», который он формулирует как «тотальное вольнодумство, обращение к “подлинности” и “первозданности”, а главное – произвол».

В статье он писал об ожиданиях авторов «ренессансного типа, которые будут браться за все жанры и, презирая околицы, помчат по магистрали». Но он также отмечал проблему нового яростного лагеря, состоящую в его «пустынности», малочисленности: «Есть гром. А где ливень? Пока редкие капельки…» Он призывал этот очищающий ливень.

«Настоящее, живое, чего так я желаю. Национальная культура прирастает, и искусство вселенское полнится чуткими, с бесчинным запахом садами. Плоды сочно кислят. Жаль не “графоманов”, а книжников, фарисеев и аккуратных садовников», – писал Сергей в другой своей статье «Быть беспокойным и упрямым». Кстати, об этих садовниках и садах пойдет речь и в «Отрицании траура».

Чтобы прорвать пелену «Никто», чтобы вызвать ливень, Шаргунов призывает к активному действию, деятельности, которая была бы открыта и понятна обществу, массам: «Надо быть беспокойным и упрямым. Понятным народу и человеку. Разбитый в кровь кулак». Но пока «кулак бьет в тупик». Стену надо пробить. Слышится практически сенчинское «не стать насекомым».

Пробить стену к открытости в литературе можно через отсечение чрезмерных рефлексий, «гнилых подробностей». При этом писатель призывает: «Свято блюдите и вычищайте детали! Прозе надобны рифмы – логика сюжета и изложения. И жажда Смысла, способность охватить сердцем многие пути, собрать их в клубок, клубок расплести…» Нужны социальность, «актуальный историзм». Нужна вспышка, взрыв, который прорвет нигилистическое оцепенение. В сборнике публицистики Сергея «Битва за воздух свободы» «литературный» раздел так и называется: «Культура движется взрывами». В то же время он пишет, что «против ниспровержения чьих-то основ», а за вспышкой должна установиться «созидательная умиротворяющая культура – то, чего так не хватает сбрендившим родным толпам, оставленным наедине с фильмом “Бригада”». Шаргунов чертит вектор вперед, в будущее, ведь «настоящее искусство рвется навстречу Утопии».

«В хлюпающую распаренную Россию ударил метеорит». «Случился ледник». «Россию обнимает лед». Чтобы согреться и согреть общество, писатели должны разойтись по своим кельям и барабанить по клавишам. Начинать преображать ледниковую реальность своим словом, которое тоже должно соответствовать, быть горячим (о наступлении ледниковой реальности пишут и Герман Садулаев, и Роман Сенчин).

На упреки о том, что писатель пишет лишь о том, что видит, Шаргунов ответил в той же статье «Быть беспокойным и упрямым», где говорит о том, что «персонаж из книги – лицо собирательное, озерцо, отражающее чьи-то лица». И приводит в пример свои повести «Как меня зовут?» и «Малыш наказан», героев которых стали соотносить с реальными людьми.