Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 3)

Были и попытки эпатажа, обычные в таких случаях возгласы в стиле «до нас не было ничего», литература началась с чистого листа. Так рассуждал Максим Свириденков, родившийся в 1984 году, в своей статье «Ура, нас переехал бульдозер!» (http://magazines.russ.ru/continent/2005/125/sv25.html) Это даже не позиция литератора, а поза поколения, для которого «Рим пал. Но возникла новая цивилизация. Мне не жалко павшего Рима». Как писал Свириденков, о котором уже многие годы ни слуху ни духу: «Возможно, новое поколение литераторов – варвары на пепелище Рима» (как тут не вспомнить лимоновское «СССР – наш древний Рим»).

Кстати, высокомерные литдеятели, прибравшие к рукам должности и премии, долгое время именовали варварами всё новое писательское поколение. Хотя оно ничего не разрушило – скорее наоборот, пришло с иной миссией. Но варваром, «диким гунном» был и Маяковский.

Тот же Свириденков констатировал, что «в наступившем веке большинство устало от виртуальности. Авангардом тоже теперь не удивишь. Надоело. Жить стало тяжелее и интересней. Реализм снова оказался востребован». Рассуждая, он приходит к выводу, что «новое поколение сумеет выжить в том мире, который есть. Главное, ни за какие сникерсы не идеализировать сегодняшнюю реальность. Мрачность честной прозы – закономерный итог того, что мир перестал быть искренним».

В нулевые началась эпопея форумов молодых писателей в Липках. Там мы узнавали друг друга, находили единомышленников. Преодолевали личное ощущение одиночества, что было особенно важно для ребят из провинции. В 2005 году на одном из этих форумов, когда я только осваивался, постепенно присматривался к современной литературе, мне довелось выступить на открытии. По прошествии времени выступление кажется несколько наивным, но тогда оно было для меня как «столп и утверждение истины» – по крайней мере какие-то важные ощущения на тот момент я отметил. Причем сравнил современную ситуацию с описанной в «Декамероне» Джованни Боккаччо. У многих тогда было сильное искушение бежать из зачумленного города:

«Ситуация у нас сейчас сходна с обрисованной Боккаччо в “Декамероне”. Многие говорят: какой кошмар! Мир во зле лежит. Кругом мерзость, смрад и грязь. Разложение. Аномалия, порок, различного рода атавизмы стали предметом литературы, этим пытаются удивить, заинтриговать. Что делать? Куда идти? Бегом, бегом из болеющей Флоренции на загородную виллу, где можно создать круг единомышленников вдали от смертельной инфекции.

Задача искусства сменилась. На 180 градусов изменила угол зрения со времен Толстого, Достоевского. Теперь говорить о нравственности это то же, что ходить среди смертельно больных, зараженных чумой и пытаться облегчить их страдания. Зачем? Ведь так рано или поздно заболеешь сам. Зачем? Ведь уже придумали эвтаназию. Сострадание только увеличивает количество страданий.

Существует серьезная опасность, когда писатель не ставит высших задач. Он заранее выставляет усредненную планку и на ней упражняется в версификаторстве и словесной эквилибристике. Разве кто-нибудь рискнет сейчас серьезно рассуждать о добре, чистоте, красоте и, отринув стереотипы политкорректности, осуждать разврат, который становится нормой, отправной точкой всей системы мер и весов? Едва ли! Есть планка, есть знание того, что там чума и всем управляет инстинкт самосохранения, подчиняющий себе всё.

Ощущается сильное размывание этической составляющей. Все соглашаются: да, мол, этика есть, присутствует в мире как некий эталон (как Царство Небесное) – но воспринимается это как нечто архивное, как достояние запасников музея.

Отечественная культура сейчас дробна, разрозненна. В ней нет единства, и, быть может, потому она провинциальна. Провинциализм – это диагноз, а не определение характера местоположения. Сейчас мы духовная провинция мира, так как при всей “открытости” общества, мы все более замкнуты. В то время как коренное свойство отечественной культуры – предельная открытость, стремление к синтезу, ансамблевому, храмовому целому.

Сейчас же наша культура, литература, что называется “на любителя”, для поклонников экзотики. Почему? А потому как сама в себе отечественная культура сейчас провинциальна. Нет на самом деле единого общекультурного пространства. Смещены акценты, многие понятия, значение которых вызревало веками, становятся ничего не значащими метафорами.

Художник сейчас должен быть предельно, жестко максималистичен. Нужно говорить о значении слова, его ценности, о колоссальной ответственности автора за свое высказывание. И всегда с оглядкой на то, что мы наследники величайшей тысячелетней культуры.

Если вам говорят, что литература – игра, не верьте. Литература – дело серьезное. Это не интеллектуальная забава, не словесная эквилибристика, не шутка. Святой Иоанн Златоуст говорил, что “сквернословие и шутки ведут к распутству”. Сейчас постепенно, малыми шагами литература выбирается из состояния распутья, беспутства, обретает некогда потерянные пути.

К месту можно вспомнить Гоголя, его удивительно трепетное отношение к слову, к значению слова. Гоголя, о котором Лотман писал, будто тот верил, что не “изображает”, а творит мир и “возложил на себя ответственность за существование зла, ибо изображение было, с его точки зрения, созданием”. Вот этот-то путь намечается и сейчас: через преодоление ситуации всеобщего страха и омертвения к осознанию собственной ответственности за происходящее. Думают ли о подобной ответственности современные наши литераторы? Вот вопрос.

Быть может, хватит производить на свет чичиковых и хлестаковых? Полный нуль, ни то ни се. Что называется – открыли и забыли. Слово, высказывание, книга должны вновь обрести смысл. А это возможно сделать, лишь обратившись к традиции, всё к той же тысячелетней истории.

Думается, что с полным основанием можно говорить о духовно-культурном единстве, своеобразной интеллектуальной ноосфере, которая держится на таком понятии как “культурная память”. Относительно России эта память имеет преимущественно религиозное основание.

Нужно вновь понять, например, такие простые вещи, как “инстинкт веры”, который высвечивается в любом достойном тексте, и не важно, кто его автор: верующий человек или убежденный атеист. Святые Отцы (в частности Климент Александрийский) говорили о врожденном, естественном знании о Боге. Взять, к примеру, Маяковского, его стихотворение “Улица провалилась”, внимательно прочитав которое мы легко увидим, что через маску буффонады, шутовства, своеобразного юродства просвечивается глубочайшая трагедия автора.

На мой взгляд, без сомнения важные разговоры о поэтике текста, о литературных направлениях, различного рода манифесты, к которым сейчас многие призывают, – вторичны. Главное – элементарно определиться, что же есть такое литература и какова она должна быть с учетом национальной, отечественной специфики. И критерии этого определения могут быть следующими:

– правдивость, реалистичность. В средневековье реализм понимался как направленность на реалии, высшие ценности. Творчество не может быть только посюсторонним. Не дело художника заниматься только тем, что отвечать на актуальные вопросы современности, отражать и кодифицировать современность. Сам акт художественного творчества – сложный и многоаспектный процесс. Лермонтов в стихотворении “Пока Рафаэль вдохновенный” представил нам его грани: это чувственный, эмоциональный процесс, интеллектуальный и еще непременно присутствует момент вдохновения свыше – печать трансцендентного;

– традиционалистичность. Восстановление, возрождение традиционной аксиологии, ценностного стержня русской культуры;

– утверждение в качестве ценностной категории и предмета – человека, собственно человека, внутреннего человека. А не человека как набор инстинктов, страстей и механических действий. Ведь сейчас часто вместо человека мы можем наблюдать некую модель, манекен, штамп, человек становится фоном литературы. Как в криминальных сводках важно лишь действие, факт, событие – кто кого убил, что украл;

– возвращение слову его первоначальной ценности и смысла. Преодоление искусственной метафоричности, ложной красивости;

– открытость литературы миру, вхождение ее в мир, активная миссионерская деятельность. Научиться снова видеть перед собой не потребителя, а именно читателя – сподвижника, соработника.

И тогда мы все вместе, купно преодолеем тягучую пелену литературы под знаком “лайт” – обезьяны, пародии настоящего искусства».

Тут надо сказать несколько слов о самих форумах в Липках.

Что такое Липки? Для каждого свое. Нет какого-то четкого определения, готовой формулы. Это не какое-то арифметическое понятие, отвлеченный умозрительный дискурс – это личное, воспринятое всеми органами чувств и прошедшее десятилетним рубцом по жизни.

Это своеобразная литературная киновия, общежитие, где проходила свой универ наша литература, точка, в которую стекается русское пространство, причем это не исчерпывается неделей пребывания здесь.

Липки перехватили эстафету лицейского братства. Здесь можно только воскликнуть, как Пушкин Дельвигу: хватит спать, здесь круг твоих друзей! Символична и параллель с пушкинским 19 октября – днем открытия Лицея, отмечавшимся лицеистами еще много лет спустя.