Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 18)

К работягам тогда относились презрительно, называли их «совками». Представляли совершенно потерянными и ни на что не способными людьми. Даже скорее недочеловеками – роботами, реликтами прошлого, выведенными в неких тайных лабораториях франкенштейнами. Все они отойдут вместе с этим прошлым, жалеть их не стоит, через жалость это постылое прошлое лишь цепляется за жизнь и отравляет собой настоящее. Причем всё это подавалось как личная неспособность этих людей к развитию, к новому. Утверждалось, что они ленивы и нелюбопытны, завистливы и злобны. Их выплевывал рынок-избавитель, и это казалось совершенно естественным. Печальное, зомбированное поколение «совка»… Также совершенно естественным представлялось и не платить им зарплату. Зачем? Так они гуманнее, быстрее отойдут на свою законную обочину, да и зачем плодить нищету? Зачем? Теперь у нас новые гегемоны, всё для них.

Двумя годами ранее, в 1995 году, Сенчин написал рассказ «День без числа». Он также про серую слитность времени, отсутствие его идентификации, каких-то характерных признаков, лица. Здесь также пунктирной линией обозначен один день человека (схожую технику позже использует Дмитрий Данилов в своем романе «Горизонтальное положение»), который разменивает его на пустоту – листание телевизионных каналов и бросает любое начатое дело. Вокруг мир, из которого полностью выхолощена возможность чуда: «Только есть испепеляющая, ежедневная реальность. Без двери…» Это «без двери» становится приговором, и человек не в состоянии что-либо совершить, он переходит в пассивную позицию даже не наблюдателя, а тени.

«Жизнь идет напрасно и пусто» и «день этот опять был без числа» – этой фразой завершается рассказ. Есть только иллюзии, имитации реальности, как телевизор, к которому прилипает герой. В действительности же кругом пустота, и от переживания этой преследующей пустоты-обманки Сенчин никак не может отделаться. Он будто идет по ее следам, выявляет различные формы мимикрии, чтобы изобличить их, вывести на чистую воду.

Свою писательскую стратегию и в то же время восприятие времени Сенчин изложил в интервью Захару Прилепину: «Жизнь большинства складывается из череды дней-близнецов, которые не запоминаются, не радуют и не огорчаются, почти не отмечаются. Настоящие события – хорошие или плохие, здесь нет существенной разницы – происходят очень редко. И вот эти бесцветные, лишние дни я и беру для описания» (http://www.zaharprilepin.ru/ru/litprocess/intervju-o-literature/roman-senchin-esli-slushat-pisatelei-vse-razvalitsya.html). «Дни-близнецы» – это и есть «день без числа», «сегодня как завтра». Инерция жизни, с которой свыкается человек.

В этом же интервью Сенчин говорит: «Меня с детства удивляло, что люди живут свою единственную жизнь так, словно это одна из многих их жизней. Распыляют и распыляют безрадостные дни. Но кто-то и в них находит удовольствие, внушает себе, что живет нормально. Мне же, подобно Обломову, самому живущему еще бездеятельней, хотелось кричать: «И это жизнь?!» Да и до сих пор хочется. И может, чтобы зафиксировать эти свои и других людей безрадостные дни, я и занимаюсь литературой». В Сенчине на самом деле много от Ильи Ильича.

«Нет, это не жизнь, а искажение нормы, идеала жизни, который указала природа целью человеку!» – воскликнул однажды Обломов. Это искажение нормы, которое выдается за норму, и пытается описать Роман. С другой стороны, он предостерегает от опасности, как Обломов, прирасти к «яме больным местом», так что не оторвать.

Ощущение неизменяемого времени, времени проклятия есть и в рассказе «На черной лестнице», написанном в 2009 году. Сюжет, как и водится, банален – троица приятелей собралась на черной лестнице, чтобы выпить накоротке. В финале появляется мысль о возможности прорыва этого движения по кругу, только вот «крутись-вертись, пытайся всех обмануть, но тридцать восемь впустую прожитых лет не спрячешь. Ну, пусть не все тридцать восемь впустую, но двадцать – точно. Отпечатались они на лицах, ничем эти отпечатки не смоешь, не соскоблишь. И от новых таких же пустых не спасешься. Вот так всё и будет еще очень долго – очень долго, тяжело и пусто». Тупик и никакого просвета. Света нет, и только черная лестница вниз, на которой совершенно идентичные ступеньки – дни, свидетельствующие о том, что сегодня как завтра».

Но эта ситуация кажущейся обреченности «сегодня как завтра» – вовсе не приговор, и Сенчин настаивает на этом, показывает эту обусловленность, чтобы ее преодолеть. Чтобы не пустить на самотек настоящее, пребывающее в очевидном несовершенном состоянии, но при этом формирующее будущее, передавая ему свое несовершенство. Эту связь и следует преодолеть. Сенчин не погружает в нее читателя, а от нее отталкивает.

В заметке «Если завтра… Все-таки…», написанной в 2012 году, Роман размышляет о проекте возможной революции в стране и приходит всё к тому же выводу – «лучше не думать, что там завтра», вытягивая себя из проекта гипотетического будущего. Он отказывается от заманчивого предложения написать мини-рассказ о революции в России и берется за повесть о сегодняшней действительности, которую он видит, пусть и фрагментарно. По его мнению, «лучше уж тихо и приятно тревожиться, ощущая некое предвестие революции, чем угадывать, что там будет после нее». Ведь то, что будет после, тоже детерминировано настоящим и, пропустив это настоящее, мы упускаем и «завтра», которое становится инерционным, зависимым. Вот и в проекте жизни после возможной революции писатель приходит к выводу, что лично для него после будет всё, «как и раньше», и лишь «иллюзия появится, что не так пуста ежедневность».

Это «сегодня» пожирает будущее, травмирует его, загоняет в жесткие рамки и практически перечеркивает. Получается бесконечно длящееся вязкое настоящее без импульса прорыва в будущее. Так у Сенчина в «Елтышевых» это агрессивное настоящее, развернувшееся из-за череды ошибок, разросшихся до преступления, ставит точку на судьбе рода, фамилии, для которой будущего нет. Остается только внук, который не знает своих предков, и напоминание о роде заложено разве что в его имени – Родион.

Это общая проблема нашего времени, которое зеркально отражает постреволюционные годы ХХ века. Но если тогда произошла революция, которая преобразила и перевернула весь мир, то мы пережили контрреволюцию. Если тогда был силен революционный вектор и посыл в будущее, то теперь через откат назад мы вязнем в различных формах восприятия прошлого, которое либо разрываем на части, либо отрицаем. Настоящее не оформлено, оно сиюминутно, хаотизировано. Поэтому и будущее практически невозможно, это нечто трансцендентное, о котором завязнувшим в эмпирии даже мечтать нет смысла.

Показательный пример: как-то по местному ТВ услышал, как волонтер, рассказывающий о совершенных им добрых делах, сказал: «Мы не можем заселить Луну, поэтому прибьем гвоздь». От этого повеяло обреченностью. У страны и ее людей, ориентированных на свершения, на прорыв, логика все-таки другая: сегодня мы прибьем гвоздь, а завтра полетим на Луну и заселим ее. Собственно, гвоздь и прибивается для того, чтобы заселить Луну. Гвоздь сам по себе не имеет никакого смысла. Это просто гвоздь. А гвоздь как ступень к заселению Луны – это уже национальная идея. В этом смысл и цель.

Сейчас же, зациклившись на этом гвозде, мы даже перестаем мечтать обо всем, что не затрагивает нашего благосостояния. Ведь люди, которые не мечтают о Луне, никогда не поймут на самом деле, зачем нужен Крым – ведь столько еще гвоздей не приколочено. Да и вообще, зачем такая огромная страна с бесконечным количеством «медвежьих углов», почему бы ее не оптимизировать?

Но ведь в свое время был совершенно иной вектор. Взять, к примеру, повесть Аркадия Гайдара «Дальние страны», написанную в 1931 году. В ней развертывается кардинальная метаморфоза, преодолевающая ту обреченность, что описана в самом зачине повести: «Зимой очень скучно. Разъезд маленький. Кругом лес. Заметет зимой, завалит снегом – и высунуться некуда». Вестник преображения мира, его революции – «серебряная точка», которая сверкнула в небе на глазах у ребят – «могучий и красивый» аэроплан. Главные герои повести, подростки Петька с Васькой, провожали его глазами и заключили, что аэропланы летают только в дальние страны, о которых они мечтают, чтобы вырваться из мира, где царит скука и ничего нет. Такова инерция обреченности.

Однако дальше «стальная птица» стала возвращаться, кружить, и откровением повис вопрос: «Разве у нас дальние?» Счастье не за горами?

Вскоре из газеты выяснилось, что рядом собрались строить огромный алюминиевый завод. Внешне пустые места оказались богатыми, и скоро раскроется их мощный потенциал. Оказалось, что его попросту не знали, а потому здесь царили тоска и зима. С преображением пространства увеличивается и чувство собственной гордости, уверенности в своих силах у ребят. «А вырасту – будет еще лучше… Все дальние страны проскачу и облетаю», – мечтал Петька. Причем всё это не в дальней перспективе. Уже сейчас они стали помогать на строительстве и даже раскрыли убийство.

Всё в гайдаровской повести начинает жить новой жизнью. Безликий разъезд № 216 переименовали в станцию «Крылья самолета». Жизнь обрела стремительность, пришла в движение. Прежний мир неотвратимо менялся. Раньше было пусто, изредка гоготали гуси, а теперь – грохот, звон, треск работы, жизни: «Дальние страны, те, о которых так часто мечтали ребятишки, туже и туже смыкали кольцо, надвигались на безыменный разъезд № 216. Дальние страны с большими вокзалами, с огромными заводами, с высокими зданиями были теперь где-то уже не очень далеко».