Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 12)

Разруха – морок, то, что кажется реальностью, – на самом деле является иллюзией, которая обступает человека. Преодоление этого состояния – особое испытание на крепость, задача которого – не изменить предназначению, не попасть в сети пустоты.

«Разные времена родина наша переживала, и оказывалось, что прав тот был, кто сберегал», – сказал начальник авиаотряда на своих про́водах на пенсию собравшимся коллегам, которые в годы, когда шло развитие, осваивали пространство, делали его «не медвежьим» (к слову, упоминание об этих «медвежьих углах» появляется и в романе «Зона затопления»). Вот и теперь остается только надежда на возрождение.

«Цели у людей никакой. Одна цель – охранять свою ограду, пополнять припасы в погребе и холодильнике, а что вокруг, – никого не волнует», – рассуждал Шулин, отправляясь на встречу с премьер-министром. Он вышел за пределы своей личной ограды. Ему повезло – как, собственно, везет и альтер эго Сенчина в других его произведениях, когда им удается выбраться из норы, из замкнутости.

«Что будет с территорией, на которой никто не останется?» – задается Шулин вопросом во время поездки в Москву. Ведь пустота разрастается повсеместно, в том числе потому, что люди не видят цели, не видят смысла во всем, что делается не из прагматических соображений. Но страна тоже продолжает жить во многом в той логике, которая была навязана ей в девяностые: смотреть на всё с точки зрения выгоды, рентабельности. А ведь в рамках этой логики такая страна, как Россия, попросту неконкурентоспособна. В этой логике ее необходимо оптимизировать: аэропорт свести к вертолетной площадке, которая тоже вскоре будет не нужна, ведь рано или поздно в поселке Временный иссякнет жизнь.

Шулин наблюдает исход людей (такой же насильственный исход идет и в «Зоне затопления»). Пока они прибывают во Временный из северных поселений, но вскоре начнут уходить и отсюда, а место поселений займут вахтовые поселки. Этот процесс не остановить действиями одного человека. Нужна общая воля общества, которое должно преодолеть пустоту, обрести цель, выйти, как Шулин, за пределы своей ограды или в пределах ограды и останется, пока не ляжет в ней под землю.

Что бы ни говорили о мрачной прозе Сенчина, наполненной безнадегой, но в ней всегда есть свет. Он оставляет возможность чуда. Это как в пасмурную погоду с беспросветно темным небом надо сохранять знание о том, что над тучами – солнце. Погружаясь в глубины безнадеги и увлекая за собой читателя, Сенчин, так или иначе, намечает выход: преодолевать пустоту, упрямо карабкаться из ее ямы. Сталкиваясь с ситуацией обреченности, он пытается спровоцировать крик протеста, ведь здесь всё просто: либо ты борешься, либо свыкаешься с обстоятельствами и начинаешь влачить существование тени. Показывая обволакивающую современного человека пустоту, писатель надеется мобилизовать его на борьбу с ней, встряхнуть, растормошить.

Повесть «Полоса» во многом перекликается с рассказом Федора Абрамова «Сказание о великом коммунаре», который был написан в 1979 году.

Третий год во всей округе августовские утренние холода убивают урожаи. Только в одном сельсовете нет с этим проблем – там еще до революции крестьянин по имени Сила Иванович сорок лет осушал болото, поэтому сейчас до деревни не доходят заморозки. Его считали чудо-богатырем, колдуном, чокнутым. Но этот человек, упорно проделывавший совершенно не понятный окружающим труд, в итоге своими малыми делами, у которых имелась большая цель, совершил чудо – «север от деревни отогнал». Сменил ход времен года, и после, через много десятилетий, вокруг его деревни всё цветет и зеленеет, когда в других местах после утренников наступила практически осень. Раньше через это болото шел холод, по нему, «как по трубе хлынет стужа на деревню. Всё сжигало, всё убивало». Вот поэтому крестьянин и сооружал сорок лет преграду на пути этой смертоносной разрушительной силы. Это было его библейское хождение по пустыне.

Абрамовский Сила Игнатьевич совершал добровольный подвиг в миру, для которого он, как в былые времена христианский анахорет, чужой, изгой. Каждый день подвижник проделывал свое восхождение на Голгофу: «Как грешник, по деревне-то идет». Его труд превращается в определенное литургическое действо, совершаемое праведником, становится его актом коммуникации с Богом. «Лопатой крещусь каждый день с утра до вечера. Вот моя молитва Богу», – говорил Сила. Его малые дела сродни подвигам святого. Да и сам крестьянин воспринимал свое дело жизни не как простую механистическую работу, смысл которой в настоящем совершенно неочевиден. Для него это сражение, брань с чертями, война с болотом. Когда этот воин выходил на свою битву, стихали бои между красными и белыми, все ждали, когда он пройдет, – потому как его личное малое дело становилось более глобальным и важным, чем их распря. Его лопата становилась многим больше и важнее, чем их меч.

Умер он тоже на болоте в своем труде-подвиге, с которым сросся. Стал легендарной личностью, богатырем, поднявшимся на грандиозное дело, «всем богам и всем чертям вызов бросил». В этом и есть русское богатырство: через малое совершающее большое дело. Чудо, которое создается из обычных, но не вписанных в общую логику поступков, и в итоге производит дело космических масштабов.

Это дело и нужно для русского мира, про который Федор Абрамов пишет, что его «бульдозером не своротишь». Ведь как ни бросал клич по деревне крестьянин Сила, никто на него не откликнулся, не помог. Почитание также приходит к нему лишь после смерти, когда стали являться его чудеса: «Не любили, не любили его при жизни, это уж после его стали добрым словом вспоминать».

Шулин и Сила Игнатьевич – это один и тот же тип отечественного героя, презревшего настоящее, не боявшегося стать для окружающих чудаковатым фриком ради будущего, которое он бессознательно ощущает и приход которого подготавливает. Этот герой исправляет мир, преображает его, подготавливает для принятия чуда. Подобная перспектива вполне может открыться и для художника Сергея из «Малой жизни».

Пластмассовый мир победил

В 2005 году Сенчин написал очерк «Среди зараженной логикой мира…» о событиях десятилетней давности – вернее, о герое потерянного поколения, его поколения. В названии читается строчка из песни «Гражданской обороны» – кого же еще? Аллюзиями песен этой группы наполнен и роман «Лед под ногами», который сам автор особенно ценит. Главный герой «Льда» Чащин – это, по сути, Ваня Бурковский, Мышь, которому посвящен очерк. О нем Роман рассказывает с особой нежностью.

Но вначале о поколении, ведь Ваня-Мышь всё время повторял, что его время уже прошло. Роман Сенчин пишет: «Вообще с годами я заметил, что люди, родившиеся в начале 70-х годов, которым в переломный 91-й было семнадцать – двадцать лет, очень редко встречаются среди успешных творческих фигур. Даже “поколение пепси” обогнало нынешних тридцатилетних в литературе, и в кино, и в живописи, и в театре. Да и среди бизнесменов, политиков тридцатилетних очень немного в отличие от тех, кому лет двадцать пять (т. е. сформировавшихся уже после 91-го года, в другом мире). Чем это объяснить? Помните шквал фильмов конца 80-х о молодежи? “Курьер”, “Маленькая Вера”, “Ночной экипаж”, “Роковая ошибка”, “Соблазн”, “Взломщик”, “Трагедия в стиле рок”. Во всех этих фильмах молодежь показана безвольной, неприкаянной, без будущего, редкие попытки героев (антигероев?) что-то сделать заканчивались неудачей или гибелью их или их близких. Эти фильмы отражали происходящее в жизни, они создали портрет поколения, и одним из таких типажей для меня был и остается Иван Бурковский».

Поколение с большой энергией, жаждой дела оказалось в трудном положении. Вхождение его в большую взрослую жизнь совпало с тем моментом, когда в этой самой жизни произошел трагический разлом. Отсюда нереализованность, падение в провал. Тот же Иван довел до конца единственное дело, от которого он не отступился и не испугался, – задушил себя телефонным проводом, сидя в кресле. Мышь забился в свою нору-кресло и накинул на шею телефонный провод. А перед тем, заявив, что мог бы стать великим художником, начал крушить свои картины. Иван-Мышь протестует против навязанной логики мира и говорит, что «в дерьмо мы все превращаемся».

Как пишет Сенчин, в свои двадцать лет Бурковский умер стариком: он «устал видеть жизнь, не умея закрывать глаз, обманываться; он не видел на горизонте спасительных миражей, что помогают (заставляют) двигаться дальше, преодолевая день за днем… Он чувствовал в себе громадные силы, но ничего стоящего сделать не мог», «ничего у него не было впереди».

В этом заключается квинтэссенция реализма самого Сенчина – в неумении закрывать глаза, обманываться, цепляться за миражи. В этом реализме сам автор как будто сохраняет свою подростковость, не поддается логике мира, не погружается в тенета привычки, не становится насекомым.

Поколение Ивана попало в ситуацию неопределенности, что сделало их неудачниками. Но они подорвали логику пресного мира: «Без таких людей мир был бы совершенно одноцветен и пресен. Слишком логичен». Аутсайдеры приносят себя в жертву, раскрашивая мир (иногда своей кровью). «Поколение БМП» (без меня победили или без меня поделили)? В этом есть что-то от Чацкого…