Андрей Рубанов – Сажайте, и вырастет (страница 16)
Из галереи я попал в совершенно пустую комнату без окон, где подвергся тщательному обыску. Контролер прохлопал все тело, сквозь одежду; заставил снять тапочки, помял их и изучил; тщательно прощупал поясные резинки трусов и штанов, каждую отдельно; а напоследок заглянул даже в мой рот.
Жара все никак не хотела покинуть большой город, раскаляла его квадратные камни, плавила, сгущала воздух, нагружала головы людей тяжестью. От конвоира доносился запах потеющего тела. Коридор следственного корпуса протягивался вялым сквозняком, здесь я еще подышал, но в кабинете – все увиделось дрожащим, переливающимся, медленно сползающим вниз. В душном мареве реяли физиономии двух – самых важных для меня теперь – мужчин. Один полагал своей задачей поместить меня в тюрьму, второй – спасти от нее. Один улыбался профессионально приветливо, второй самонадеянно скалился, имея целью обнадежить меня, своего подзащитного.
Только тот не спешил обнадеживаться.
– Все в порядке? – сразу спросил меня Рыжий.
– Нормально, – ответил я, садясь боком. – Отоспался на три года вперед. А вам как отдохнулось, гражданин начальник?
Хватов поджал губы.
– Не надо, это самое, надо мной шутить. Я тебе не враг, Андрей. Очень может быть, что ты – ни при чем. Возможно, тебя в самом деле подставили. Не стану врать: крупных, это самое, улик против тебя нет. Но зато у меня есть, это самое, начальство. Оно отдает приказ, и я работаю, ясно? Мое дело – протокол, это самое, на стол положить. И высказать свои соображения.
– Это не шутка, – возразил я. – Это вопрос. За что я сижу? Зачем вы меня посадили? Из опасения, что я убегу? Так я не убегу. У меня семья, маленький ребенок, отец и мать. Мне бежать некуда…
Из раскрытого настежь зарешеченного окна, выходившего, очевидно, во внутренний двор здания, доносились дуновения горячего ветра и звуки внутритюремной хозяйственной деятельности: перекликались люди, заводились автомобильные моторы, кто-то с грубыми ругательствами ронял какие-то ящики, оглушительно и хрипло лаяли конвойные псы, гремели открываемые и закрываемые двери.
Вдруг мне показалось, что я сижу не третьи сутки, а уже давным-давно, и сидеть мне предстоит не месяц, а долгие годы, до самой старости. Эти матерные выкрики издалека, исцарапанные письменные столы, шершавые подоконники, темные и унылые цвета – буро-зеленый, грязно-желтый, светло-коричневый, – прогибающиеся доски пола, рассохшиеся дверные косяки, надсадный рев и треск изношенных моторов – все было продолжением той вселенной, которая когда-то породила и меня самого.
Дремотная, поскрипывающая Азия. Размалеванная дикарскими красками Совдепия.
– Скажите, Степан Михайлович, – с чувством спросил я, – зачем вам меня сажать? Это же невыгодно. Исчислите все суммы, недополученные бюджетом. Прибавьте штрафы. И я – все выплачу. На это, может быть, уйдут все мои деньги, до последней копейки, но и черт с ними. Я заработаю еще. Зачем – сажать, а? Лишать свободы? Посадили – теперь я не отдам ничего! Ничего, понимаете? В кодексе мой грех стоит три года общего режима. Как-нибудь перетерплю. И выйду – злой, опозоренный, но с деньгами. И окончательно превращусь во врага государства, вечного оппонента администрации, озлобленного, явного негодяя. Зачем сажать?
– Значит, так надо, – терпеливо ответил Хватов. – Ты, я думаю, накуролесил больше, чем на три года. Вел деятельность без лицензии. Отдельная, это самое, статья. До пяти годов, между прочим…
– Да, – согласился я мрачно. – Об этом я не подумал…
– А и не надо. За тебя все, это самое, уже придумано. Пять лет. – Хватов посмотрел на меня. – Что ж ты, это самое, не купил ее, а? С твоими, это самое, деньгами?
– Банковскую лицензию? – удивился я. – А зачем она нужна? Цена ее – десятки тысяч долларов, и год ее надо бегать и выбивать, собирая по кабинетам подписи. Проще и дешевле подделать документы. Сделать вид, что я вообще не банк, а торговец памперсами и сникерсами. Если я буду годами ходить по инстанциям, собирая лицензии и разрешения, я ничего не заработаю…
Рязанский уроженец осуждающе покачал головой.
– Но так тоже нельзя, это самое! Совсем уже ничего государству не платить, все оформляя через подставных людей! Жадность, это самое, фраера губит…
– А, понятно, – улыбнулся я. – Вам обидно, что я вовремя не купил разрешительную бумажку. Цареву грамотку! Не внес долю! Не поделился. Ладно, теперь вы поймали меня за руку, ударили по ней, больно, – это я уважаю. Наверное, так и надо. Может, я и пожадничал. Но что же теперь? Вместо того чтобы получить с меня сполна, вы меня закрываете на замок? Для чего?
Взглядом я выразил свою честность и открытость, сообщил положительную энергетику, попытался послать глазами прямо в лоб своему клетчатому земляку заряд веселой силы и уверенности в собственной правоте.
Нельзя обмануть человека, сидя к нему боком. Позавчера, на первом допросе, мне пришлось тяжело. Но сейчас я обнаружил между стенкой стола и моим, привинченным к полу, табуретом узкую, чуть шире сигаретной пачки, щель и в эту щель просунул свою правую ногу, ниже колена. Благодаря при этом Бога за то, что все мужчины в моем роду – худые, сухощавые, с минимумом твердого мяса на тонких костях. Теперь нижняя часть моего тела располагалась на табурете уже никак не боком, а вполоборота. Оставалось повернуться в поясе еще на пол-оборота вправо, чтобы достичь своей цели: утвердиться фронтом к собеседнику. Так сидит перед объективом телевизионный диктор.
Устроившись как следует, я мог исполнять обман со всеми удобствами: развернуть плечи в позицию «мне нечего скрывать», а также положить на стол ладони – следователь обязательно должен их видеть. Ладонями удобно посылать скрытые сигналы. Для этого нужно держать их на ребре, перпендикулярно поверхности стола, все время разворачивая наружу и продвигая их в сторону собеседника, как бы загребая воздух, как бы толкая большой шар. Пропихивая свой обман в пространство, посылая своим речам, звукам своего голоса дополнительный импульс. При этом я не забывал делать нажим не только руками, но и верхней частью корпуса – наклоняясь к Хватову, приближая к нему свое лицо. Изо рта у него не пахло. Это явно говорило о том, что умный дядя никогда не забывает вовремя позавтракать и пообедать. Следовательно, он человек спокойный, во всем знает меру, тяготеет к порядку, и мозг его такой же – действует четко, не отклоняясь в стороны от поставленной основной задачи.
И этот мозг – признался я себе, внутренне поеживаясь, – опасен. Он изобличит меня, отчаянного лгуна, как только я допущу малейшую ошибку.
– Скажите тому, кто решает, – хрипло продолжил я, под напряженным взглядом рыжего адвоката, – что подследственный Рубанов – уже созрел. Хочет чистосердечное признание написать, по факту неуплаты налогов в царев карман. И готов все немедленно выплатить, даже если ему придется стать нищим. Но – только тогда, когда окажется на свободе!
Хватов официально кивнул.
– А припутать меня к краже из казны нельзя, – сказал я твердо, в очередной раз загребая ладонями и наклоняясь, просверливая следователя взглядом, слегка улыбаясь, гипнотизируя, внушая, вталкивая в его сознание свои слова. – Я ничего не знал. Меня подставили, и точка!
ДЕЛО, лежащее на столе, выглядело заманчиво.
Я сразу же попытался вспомнить, сколько именно долларов содержала пухлая пачка, оставленная жене. Пожалуй, тысяч десять там будет. Если рыжий адвокат сегодня же встретится с Ирмой, и возьмет у нее деньги, и отдаст их Хватову, то завтра я прочту все, что мне надо. Не предложить ли близорукому рязанскому флегматику этот план прямо сейчас? Простая сделка: сегодня вечером – пять тысяч долларов наличными, завтра днем – пять минут наедине с документами…
Нет, решил я, мне надо выбираться самому, а не тащить из семьи последнее. Босс выйдет через двадцать семь дней – и тогда я не буду испытывать недостатка в долларах.
– Будешь давать показания? – осторожно осведомился Клетчатый.
– Показаний не будет, – сказал я. – Это твердо решено. Трясите тех, кто меня подставил. Министра, аптекаря, кого хотите. А я – пас.
Хватов помедлил.
– Ты, Андрей, крутой, это самое, парень. Мы посмотрели твои выписки, это самое… документы изучили. Через тебя каждый день проходили миллиарды. Как же тогда тебя не побоялись подставить? Немного непонятно. С хозяином таких миллиардов я бы побоялся, это самое… конфликтовать…
Вопрос получился острый, плохой, и я опять оценил трезвый и рациональный разум милицейского функционера – в общем далекий от нравов столичного бизнеса, он правильно думал о нем как о стае хищников, где сильных все боятся, а слабых – рвут на куски.
– Не надо преувеличивать, – поспешно ответил я. – Мои миллиарды – не мои, а чужие. Моя работа – их таскать, туда-сюда ловко перекладывать. Инвестиции, валюта, депозиты, государственные ценные бумаги и так далее. Деньги любят обращаться. Один прибежит – купи вексель. Другой – обменяй марки на фунты. Третий хочет перечислить дочке в Англию, на карманные расходы. Четвертый – разругался с компаньоном, желает всю долю живыми деньгами, наличными в карман.
Я не врал. Все так и было. Глупо отрицать очевидное. О деталях работы я мог трепаться часами. Обман заключался в самой теме разговора. Темы должен был подбрасывать я – одну за другой, без пауз. Иначе Хватов наконец догадается спросить у меня напрямик, работал ли я один или с кем-то в команде.