Андрей Респов – Конец века (страница 60)
Тем не менее я ничуть не жалел о том, что открылся Сикорской. Никакой опасности в этом нет, а польза, помимо душевного облегчения, есть, несомненно. Сама того не понимая, девушка стала моим невольным союзником. Плюс, коварный я возбудил в ней явно нешуточное любопытство, что привело как минимум к выполнению моей первоначальной задачи — провести вечер рядом с прекрасной симпатичной девушкой. И даже ночь. Пусть и чисто платоническую.
Неугомонное либидо продолжало нашёптывать и навевать образы ещё более заманчивой перспективы. Пришлось на него ещё раз шикнуть как можно суровее и сосредоточиться в ожидании экзаменаторов.
Первым явился кудрявый на всю голову доцент Куропаткин. Заметив меня, топчущегося у бюста Вождя Революции, он кивнул и указал на ближайшую аудиторию.
— Предлагаю, молодой человек, начать, не дожидаясь остальных. Всё равно вам положено готовиться по билету тридцать минут. А мои коллеги немного задерживаются. Вы же не против?
Конечно, я был не против, чем раньше начнём, тем скорее закончим. Судя по довольно благожелательному настрою Куропаткина, никаких особых репрессий мне не грозило. Прочитанный во время ночных бдений учебник и словарь по философии для вузов должны были дать мне основу базовых фактов, на которых я бы смог построить ответы. К тому же к трём вопросам билета полагалось ответить на дополнительные по пресловутому реферату «Немецкая классическая философия».
Взяв билет с номером 34, я устроился напротив доцента и прочёл вопросы. Хм, серединка на половинку. Вроде бы ничего экстраординарного. Могло бы быть и гораздо хуже. Даже нет, пожалуй, лучшего и желать не стоит.
Первый вопрос касался философии Канта, что также перекликалось с темой реферата, и был сформулирован не совсем конкретно, что позволяло мне вполне оправданно «растечься мыслью по древу», да, именно мыслью, а не белкой, как древнерусский автор.
Второй был коротким и буквально повторял вторую главу из учебника, вернее, её первую часть.
А вот третий касался эвтаназии в современном мире и вопросов этики. Точнее, биоэтики. Блин, этого наверняка не было в советских учебниках и словарях, по которым мы учились. Лекционный материал… Вот же засада! Хотя, почему же «засада»? Откуда глубокоумному доценту знать, что перед ним студент с мозгами врача с более чем тридцатилетним стажем. Кандидатский минимум по философии мне в помощь, опять же. Да к тому же современника, измученного и практически отравленного горой интернет-информации об эвтаназии в америках и европах двадцатых годов двадцать первого века, а также прочих свободах, ЛГБТ — трендах и прочих мутациях евромозгов. Решено, по третьему вопросу буду импровизировать. Но, «в плепорцию»!
Несмотря на негативные ожидания и лёгкий мандраж, экзамен прошёл довольно ровно. Даже пару раз процесс вызвал во мне живой интерес, почти увлёк. Особенно когда доцент и ещё одна пожилая преподавательница, подключившаяся к опросу, начали асфальтировать меня по поводу опровержений существующих доказательств существования Бога и, собственно, самого доказательства Канта. Слово за слово, преподавательница, на моё счастье, оказалась фанаткой Булгакова. Пришлось немного поспорить, так, в меру сил, чтобы уж совсем за овощ не посчитали. Михаил Афанасьевич вкупе с Воландом помогли зажечь огонь истины в глазах зевающей философини.
А вот когда Куропаткин неожиданно начал вдохновенно вещать голосом Левитана о кантовском
Вот что значат взрывные ассоциации при нестабильном нейрогормональном профиле! Я уж подумал, грешным делом, что Куропатки засланец Хранителей и провоцирует меня. Постепенно удалось перейти в режим диалога, добавляя всё больше информации из реферата. Как-никак не зря же я убил на него столько времени в библиотеке.
Стараясь сохранять невозмутимое лицо, кое-где я безбожно привирал, подтаскивая собственные мысли, а точнее, подсмотренные или подслушанные уж и не помню где, пытаясь аргументировано украшать выдвинутые в споре постулаты.
Вопросы по реферату, как и второй главе учебника, пересказанной мной практически наизусть, дополнительных проблем не вызвали. Куропаткин слушал внимательно, явно сопереживая и прокручивая в своей голове, украшенной слегка взлохмаченной седой шевелюрой, мои ответы. Ну и на закуску, когда две преподавательницы уже откровенно уткнулись в свои записи, мы перешли к третьему вопросу.
Об эвтаназии в девяностых я помнил только одно: сейчас она законодательно признана только в Голландии, вернее, признана приемлемой. То есть, вилами по воде писана. Не эвтаназия, конечно, а её законодательная основа. Сами регламентирующие законы начнут появляться лишь в середине девяностых и далее зависнут до конца десятых годов двадцать первого века. Вот от этого факта и решил отталкиваться, как от трамплина перед спортивным снарядом, внимательно следя за реакцией Куропаткина, постепенно вплетая в свой ответ и религиозные, и биоэтические, и даже подходящие литературные аспекты.
Про литературу я очень вовремя вспомнил, так как обычного материала об эвтаназии у меня было кот наплакал. Вернее, его не было вовсе. А тут на память неожиданно пришёл Иван Антонович Ефремов с его «Часом быка». Те самые Храмы Нежной Смерти, куда определяли тормансиане своих короткоживущих кжи. Едва я произнёс название романа, как глаза Куропаткина вспыхнули. Похоже, ещё один фанат. Это я удачно приплёл!
Вскоре доцент не удержался и начал приводить контраргументы эвтаназии о христианской морали, довлеющей в обществе многих цивилизованных стран Европы. На что я на голубом глазу возразил, что помимо христианства в этих странах происходит эволюция капиталистического подхода, доводимая в перспективе до абсурда, когда ценность человеческой жизни стремится к нулю. Кое-что о свободах, в том числе и о гендерной идентификации. Судя по заинтересованному лицу доцента, кое-что явилось для него подлинным открытием. Ещё бы, дядя, железный занавес ещё не так давно поднят, чтобы иметь
Я говорил уверенно, так как знал абсолютно точно, куда придёт это «христианское» общество в итоге. К эвтаназии психических, а также бедных людей, на которых государство не станет желать тратить лишнего цента.
— Чем вам не кжи Торманса, Сергей Александрович? — вопрошал я в праведном негодовании, понимая, что уже почти достиг своей цели и доцент мой, со всеми потрохами. Куропаткин печально вздохнул.
— Гаврила, вам разве не страшно жить с такими представлениями о будущем? — устало спросил он, захлопывая экзаменационный журнал.
— Вопрос не в страхе вокруг, а в звёздном небе над головой и моральном законе внутри нас, дорогой мой Сергей Александрович… — где же не сплагиатить, как не на экзамене по философии.
— Луговой, ты что с доцентом сотворил? — поинтересовалась Сапфира Султановна, разглядывая жирную пятёрку с восклицательным знаком, выведенную Куропаткиным в ведомости по экзамену.
— Поговорил по душам о души, да так, что за душу взяло.
— Ну, ну. Он декану звонил, сказал, что таким кругозором как у Лугового, студенты лечебного факультета могу гордиться. Больше ничего экстернатом сдать не желаешь?
— Нет! — меня аж передёрнуло, — э-э-э, отдохну пока. Опять же, сессия скоро.
— Ладно, надумаешь — дверь открыта, — замдекана уже хотела вернуться в свой кабинет с моей ведомостью. Я еле успел её остановить.
— Шахере…у-упс!
— Что-о-о?! — глаза Амировой поползли на лоб.
— Простите, Сапфира Султановна, язык мой — враг мой. Простите великодушно.
— Ладно, будто я не знаю, как меня за глаза студенты называют, — улыбнулась Амирова, — что ты ещё хотел?
— Исключительно из уважения и глубокой признательности, Сапфира Султановна! — я быстро выскочил в коридор, перехватил у дежурившего там Федьки огромный букет алых роз и буквально пал на колени перед замдекана.
В этот момент открылась дверь кабинета декана, и появился Сам. Он почти десять секунд рассматривал картину моего преклонения с букетом у ног восточной красавицы, затем, блеснув золотой оправой очков, произнёс:
— Сапфира Султановна, дорогая, мне нужен отчёт по успеваемости за первый семестр, — затем повернулся в сторону секретаря, — Елизавета, душенька, надо бы воды в вазу набрать, грех такой красоте вянуть, — и почти без паузы, — Луговой, вас ждут в приёмной ректора, поспешите, — и исчез за дверью своего кабинета.
Одарённый проникновенной улыбкой Шахерезады, я задумчиво шагал по коридору в сторону ректорской. Иваныч, узнав о моей цели и раздираемый любопытством, забился ждать меня у колоннады входа.
В приёмной меня встретила пожилая секретарша ректора, которая молча кивнула на полуоткрытую дверь главного босса альма-матер.
Шагнул я через порог, испытывая небольшой исторический катарсис, ибо бывать мне в этом сакральном месте пришлось лишь единожды, в той, прежней жизни по не очень весёлому поводу.
Кстати, для экзекуций над нарушителями дисциплины, насколько мне помниться, всемогущий босс дорогой альма-матер никогда не использовал собственные апартаменты. Как, впрочем, и для официальных торжественных моментов. Для этого существовал актовый зал, кабинет проректора по воспитательной работе, наконец.