Андрей Респов – Без права на подвиг (страница 76)

На мой условный стук в дверь из допросной послышался хриплый голос Кирвавы:

— Петро? Заходи…

Я медленно распахнул дверь и наткнулся взглядом на ствол пистолета-пулемёта, смотревший мне точнёхонько в живот.

— Как вы тут, Бичо, не уснули?

— Всё шутишь, кацо.

Я оглядел допросную и отметил, что щуплый гефрайтер сидит с вытаращенными от ужаса глазами, опершись спиной о стол, а поперёк его ног лежит тело Кири. Мёртвое тело. Едва видимое из-за задравшегося воротника гимнастёрки лицо бывшего санитара было белее мела.

Я присел рядом с политруком, осматривая повязки на его стопах. Довольно сносно, учитывая, что перевязывал впопыхах. Но лицо… Кирвава напоминал Винни-Пуха, сунувшего голову в дупло с пчёлами. Едва проглядывающие через узкие щёлочки отёкших век чёрные блестящие буравчики глаз больше напоминали оружейные стволы в прорезях амбразур.

Видно было, что Мамука не терял времени даром: в свободной от пистолета-пулемёта руке у политрука был зажат кусок влажного бинта, который он то и дело прикладывал к отёкам на лице. Рядом валялась опустошённая фляжка Гюнтера.

— Примочки делаешь, товарищ младший политрук? — подмигнул я грузину.

— Что ещё делать, э? Петрэ, ты же ушёл воевать? А я вот сижу, ноги, щени, как колоды…

— Ничего, товарищ политрук, вывезем тебя. Ещё танцевать лезгинку будешь!

— Опять шутишь, Петрэ. Не надо. Безногий я теперь. Этот свинья постарался, щ-щени, — Мамука пихнул кулаком сапог Гюнтера.

— Ты мне лучше скажи, отчего Киря прижмурился? Я же уходил, он живее всех живых был.

— Э, не жалей! Гавно человек был, Петрэ. Ты ушёл, он в себя пришёл, так меня сразу уговаривать начал, сдать тебя и вместе у немцев награду получить. Свободу сулил. Еды от пуза. Совсем пропащий человек Киря. Вах! Мне, коммунисту, предлагал с фашистами договариваться! Гавно и есть.

— Так ты его…?

— А что делать? Гефрайтер в себя пришёл, а этот в его сторону поглядывать начал, завозился. А мне двигаться лишний раз, всё равно что нож в пятку воткнуть. Ну я ему шею и свернул, генацвале. А что, сильно нужен он тебе был?

— Да не особо. Вот гефрайтера я тебе поручу ещё на часик. Он нам очень нужен, проводником поработает. Ты как, продержишься, генацвале?

— Не переживай, Петрэ. Из этой комнаты он не уйдёт. Делай своё дело. С Семёном виделся?

— Да, он сейчас должен с Красновым и Добряковым разговаривать.

— Ох, заварил ты кашу, Петрэ. Немцы нам ни своих офицеров, ни охранников не простят. Да и уйти теперь твоей группе без шума не удастся.

— Заварил. Расхлебаю, генацвале. А что до офицеров и охраны, так их ещё найти надо будет. Как думаешь, Мамука, если мы трупы увезём и следы все за собой подчистим, что немцы подумают?

— Э-э-э… — опешил Кирвава, — не знаю.

— Правильно. И они не будут знать какое-то время. А кто им расскажет? Все свидетели уйдут в побег вместе со мной. Это единственный способ защитить оставшихся.

— Не знаю, разведка. Ты сам то в это веришь? Приедет гестапо. А они не будут церемониться. Запытают. Это не лагерные охранники. Им даже самим утруждаться не понадобится. Подручные Вайды и Могилы из людей душу вынут! Дальше только концлагерь, Теличко.

После слов Мамуки повисла неловкая пауза. И без лишних слов было понятно, что моя наивная надежда на то, что удастся обойтись малой кровью, очередная глупость вынужденного малограмотного попаданства.

Младший политрук поморщился, корка на отёкших губах треснула, потекла кровь.

— Не думай про это, Петрэ. Дай мне поговорить с Красновым и Добряковым. Есть мысль. Не получится тихого побега! Будет громкий. Молчи, разведка! Ты в плену сколько? Два месяца? А я почти год. Правильно ты тогда сказал Добрякову. Не будет нам жизни! Значит, нужно использовать ситуацию и получить шанс унести с собой в могилу побольше фрицев. Может, хоть немного нашим там, на передовой полегче будет, когда они сюда дойдут. А в моём селе после войны люди скажут: «Достойно ушёл Мамука, сын Шалвы, как мужчина, не сгнил бессловестной овцой!»

От волнения у старшего политрука полностью исчез акцент и перестали проскакивать грузинские ругательства. Мне стало стыдно. Вот этот человек, здесь и сейчас, в чём душа держится, почти без ног, готов рвать немцам глотки за мизерный шанс спасти хоть кого-то из пленных. А я всё выгадываю и высчитываю в тщетной и наивной надежде на адекватность лагерной администрации. И с чего бы ей быть адекватной в отношении людей, содержащихся в лагере. Для них все мы в лучшем случае — сырьевой ресурс. А неповиновение — повод отправить на тот свет как можно больше советских людей. Очнись, Гавр. Какое снисхождение и рациональность, ты ещё о милосердии вспомни, Миротворец!

— Хорошо, Кирвава. Будет тебе разговор с начальством. Может и получится раздуть из этой искры мировой пожар.

— Правильно, Петрэ. Обязательно получится. Знаешь, кацо, — Кирвава криво ухмыльнулся губами-варениками, — а тебе идёт китель гауптмана. Только лицо чёрное и небритое. На, протри немного. И он протянул мне кусок бинта, смочив водой из графина.

Глава 23

Во всяком прощании есть частица смерти; разница только в надежде на возвращении.

Как ни странно, но гефрайтера со звучным именем Курт долго уговаривать не пришлось. Достаточно было присутствие многозначительно почёсывающего волосатые кулаки у меня за спиной младшего политрука, чтобы абверовский шофёр был готов отвечать на любые мои вопросы.

И память у Курта не подвела. Вездесущий шофёр, невольный свидетель ключевых событий в жизни лагеря, имена и фамилии охранников на вышке и у ворот на территорию администрации назвал сразу, как, впрочем, и уже мёртвого фрица с первого этажа. Более того, в порыве поделился вроде бы бесполезной для меня информацией: немцы на вышке, те самые два номера при вожделенном пулемёте MG42 и один из охранников внизу — земляки, частенько вместе зависающие в пивной ближайшего городка Ризы. Не знаю, как мне это поможет, но и игнорировать подобные детали не в моих правилах. При этом он с гордостью отметил, заливаясь соловьём, что господин гауптман не раз отмечал его хорошую память и смекалку.

Интересная штука — человеческая психика. Я раньше не встречал столь молниеносного проявления Стокгольмского синдрома. Я же совсем недавно на его глазах уконтрапупил не только Кригера, но и непосредственных сослуживцев. Что это, страх? Попытка как можно дольше продлить своё существование?

Следовало подольше поддержать его в этом заблуждении. Знал бы я раньше об особенностях характера Курта, может, и не делал ставку на его шефа.

Вежливо извинившись перед Куртом и дав ему напиться из фляжки, я обновил его и без того надёжный кляп, проверив путы на руках и ногах. Труп Кири так и оставил лежать поверх ног гефрайтера. Стокгольмский синдром — это хорошо, но дополнительная страховка никогда не помешает. Всё-таки Кирвава ограничен в возможностях передвижения, а преждевременная пальба мне сейчас ни к чему.

Ночь всё ещё плотно окутывала лагерь. Свет прожектора с вышки продолжал светить вдоль Лагерштрассе. Охранники у ворот маячили под деревянным грибком навеса, несмотря на утихший дождь.

Я, мысленно пожелав себе ни пуха ни пера, шагнул на крыльцо, нарочито медленно приоткрыв дверь, чиркнул спичкой, небрежно прикурил сигарету из прихваченной у гауптмана пачки. После затяжки крепким немецким табаком не пришлось даже специально изменять голос. Рот наполнился горькой слюной, я судорожно сглотнул и скомандовал.

— Рядовой Хейнеке, быстро ко мне! — и, не дожидаясь ответа, снова шагнул внутрь здания, слегка придержав дверь, — быстрее, рядовой!

Едва солдат сунулся за мной в коридор, я притворил дверь, проговаривая заготовленную загодя фразу: «Йозеф, помогите товарищу…похоже, рядовому Гроссману не повезло с ужином», — и небрежно махнул в сторону прислонённого к стене сидящего трупа охранника.

Йозеф только начал движение к убитому, когда я, слегка придержав его за руку, в которой охранник держал карабин, вошёл в ускоренный режим, отмечая как распахиваются глаза немца при виде моего лица.

Падающего со свёрнутой шеей немца пришлось слегка придержать. Минута ушла на то, чтобы усадить его перед старым трупом для нужной мизансцены. Ещё минуты три, чтобы придать телу нужное положение: теперь Йозеф сидел перед охранником первого этажа на коленях, спиной ко входу, будто склоняясь над раненым сослуживцем. Его карабин аккуратно поставил рядом.

Вызвать второго охранника так же просто, как первого, не удалось. Это было вполне ожидаемо. На мой приказ, видимо, более осторожный младший унтер-офицер Кох ответил вопросом:

— Что случилось, господин гауптман?!

— Шевелитесь, Кох! Нужна и ваша помощь, русский пытался бежать, ранен офицер! Не затягивайте. Бюхер с Вернером присмотрят за воротами. Вы слышали, солдаты?! — я нарочито напрягал сипящее горло, зная наверняка, что наш разговор слышен на вышке.

— Яволь, господин гауптман! — раздалось сверху. И в этот момент прожектор резко развернулся в мою сторону. От разоблачения меня спас тот факт, что правой рукой я в этот момент на всякий случай придерживал козырёк фуражки и отставленный локоть прикрыл лицо. И с реакцией я не сплоховал, хоть сердце было готово выпрыгнуть из груди.

— Идиоты! Уберите прожектор! Здесь света достаточно. Ну же, Кох!? Чего застыли? Вперёд! — и шагнул в коридор, снова входя в ускоренный режим, словно ныряя в воду.