Андрей Респов – Без права на подвиг (страница 15)

— Дела…а звать-то её, как было, Иван? — удивился я неожиданным перипетиям дедовой одиссеи.

— Та до имён ли было, Петро? Сами в чём только душа держится, еле плелись. У немца не забалуешь. Коль свалился на обочине — пуля в затылок, а то и прикладом шею подломить, и все дела. Некоторые от отчаяния не выдерживали и на рывок подавались. Да куда там! Кругом ни леса толкового, ни оврагов. Степь, поля да куцые балки. После миллеровской ямы и тухлая свёкла за калач шла. А уж пара картох, шо бабы сунуть смогли, за цельное богатство…

— Хлопцы, нэ надо про еду, а… — попросил голос из сумрака.

И все разговоры снова прекратились на какое-то время. Я постарался дистанцироваться от навалившихся неприятных ощущений, используя попытку погрузиться в медитативный транс, опробованный в предыдущей миссии. На удивление, получилось сразу!

Тело и разум погрузились в какое-то сумеречное состояние. Всё вокруг стало казаться зыбким и нереальным. Физические ощущения притупились и исчезли, а звуки слились в неразборчивый белый шум. Мысли текли медленно и плавно, что всё же позволяло обстоятельно анализировать ситуацию.

Не знаю, действительно ли сработала антидизентерийная настойка и лавровый лист. По мне, так, скорее всего, ускоренная перестройка организма началась с кризисных воспалённых зон кишечника. Ремесленник не зря обещал ускорение регенеративных процессов и качественное изменение иммунной защиты. К тому же моя просьба об адаптации обмена веществ к экстремальным условиям, по идее, в первую очередь должна была начаться с желудочно-кишечного тракта. А тут, здрасте вам, дизентерийная палочка! Похоже, в дело усиленного метаболизма пошло всё, в том числе и сами возбудители, и отмершие ткани.

По субъективным ощущениям, слишком сильного упадка сил не заметил. Непривычный, но ожидаемый дискомфорт — да. И это при том, что, как сообщил однополчанин, я толком не принимал пищу почти двое суток. А что вполне возможно, кишечная инфекция в данном конкретном случае сыграла роль питательного биологического субстрата. Шигеллы прекрасно и довольно быстро размножаются в кишечнике. Одноклеточные организмы с высоким метаболизмом, они при разрушении выделяют уйму токсинов, воздействующих на клетки хозяина. Но при резко возросшей устойчивости покровных тканей и активации иммунных клеток под воздействием индукции нейротрона их деструктивная деятельность свелась к нулю, и шигеллы, как и их производные, сами послужили прекрасным источником энергии! Пожалуй, что примерно так всё и произошло в продолжающем изменяться организме носителя. Это, конечно, радует. Но долго я на этом запасе всё равно не продержусь. Хотя бы потому что элементарное отсутствие воды значительно замедляет энергообмен.

Я ещё раз осмотрелся в вокруг. Способность к сумеречному зрению заметно прогрессировала. Обещанной Пашкой головной боли не было и в помине. Похоже, немцы оправдывают свою репутацию: куда было бы проще транспортировать нас в открытых платформах, так нет, насовали, словно сельдей в бочку. Неужели невдомёк, что эти вагоны потом потребуют дополнительной санитарной обработки? А это дополнительный геморрой и трата ресурсов.

Не знаю, сколько мне удалось пробыть в состоянии между сном и явью, но возвращение в суровую действительность не прибавило оптимизма. Под Перемышлем, если не изменяет память, мне удалось в таком состоянии двенадцать часов кряду простоять. Но там-то меня со всех сторон не поддерживали другие бедолаги, попавшие в плен.

Тем не менее выходу из медитации я был обязан так недостающей мне воде, потоками пролившейся с потолка, а также многоголосому ору обрадованных пленных, гулко отразившемуся от стен несущейся на северо-запад душегубки. Хвала экономии и рачительности немецких железнодорожников, не уделивших должного внимания нашему вагону, дыр в крыше оказалось предостаточно, чтобы летний ночной ливень пролился благодатной влагой на иссохшие от жажды тела.

Полагаю, за дырявую крышу в вагоне, перевозящем солдат вермахта, они бы не отделались дисциплинарным взысканием. Но пленные ведь жаловаться не будут? А даже если и будут, кому это интересно?

Сумеречное зрение после пребывания в медитации достигло своего оптимума, и я прекрасно различал вокруг себя контуры лиц, жадные запрокинутые к потолку провалы ртов, судорожно ловящие губами капли, а то и целые струи живительной влаги.

Не стал терять время и я. Пересохшее горло впитывало дождевую воду с привкусом ржавчины словно губка. За колючими квадратами окон уже нельзя было различить ни неба, ни проносившихся верхушек деревьев: то ли дождевые тучи затянули его пеленой, то ли и вправду наступила ночь.

— Петро, слышь, пилотку намочи, потом выжимать будешь и пить. Гимнастёрку всё равно не снять в этой тесноте. Похоже, нас до самой границы без пересадки повезут, — послышался голос Ивана.

Я последовал совету скрывавшегося за спиной товарища, подставляя свою пилотку под особенно интенсивно льющиеся струи. А дождь наддал ещё пуще прежнего, будто отвечая мольбам измученных жаждой красноармейцев.

— Вань, а ты на меня влезть сможешь? Глядишь, и с гимнастёркой сладится.

— Да куда тебе, Петро! В чём ещё только душа теплится?

Я не стал долго убеждать товарища, что чувствую себя вполне сносно, а попросту рявкнул:

— Лезь, твою мать, всё равно мне падать некуда!

Сзади провозились почти минуту. Я завёл руки за спину и скрестил ладони ковшиком, для упора носка или колена влезающего, поставил свои ноги на ширину плеч и слегка согнул в коленях. Иван, кряхтя и больно упираясь коленями и локтями мне в спину, обхватил дрожащими руками за шею и плечо, всё же умудрился довольно ловко вскарабкаться на плечи.

Мне же подобный эксперимент понадобился не столько для осуществления задумки по запасанию влаги, сколько для предварительной оценки теперешних своих физических возможностей. И я с удовлетворением ощутил, что почти не чувствую веса своего товарища. Понятное дело, что после месяца плена Иван мог похудеть, но и дед мой Гераклом не был.

— Получилось, Вань?

— Да куды ж я денусь, Петро Михалыч!? Влиз помалэньку…

Дождь баловал нас добрых два часа. Промокшие до нитки, утолившие жажду, мы радовались даже дрожи своих тел, теперь уже зябнувших от ночной прохлады. Слишком крепка была память о смертельном мареве дневного зноя. Вскоре дождь перешёл в моросящий режим. Бойцы в вагоне, тесно прижатые друг к другу и ритмично раскачивающиеся, постепенно забылись прерывистым болезненным сном. Нужно было урвать хоть немного спасительного забытья перед испытаниями нового дня, который мог стать последним для любого из них.

Глава 5

На войне всё просто, но самое простое в высшей степени трудно.

— Ахтунг! Ауфштейн! Шнеллер, шнеллер!!! — похоже, дед, эти команды у нас теперь вместо будильника на ближайшее время.

Утро встретило не только прохладой, но и дикой слабостью во всём теле. Не успели пленные проснуться от криков конвойной команды и толком прийти в себя, как лязгнули железные задвижки на дверях вагона и по массе стоявших в тесноте людей сначала пробежало волнение, затем она качнулась к выходу, и мы стали покидать вагон по скользким от дождя сходням, сбитым из неошкуренного горбыля.

После спёртого смрада вагона свежий воздух опьянил, обжигая гортань и ударяя в голову. Находясь в движущейся толпе, было трудно толком сосредоточиться на окружающей обстановке. Но понять, что мы находимся где-то на сортировочных железнодорожных путях, было очевидно.

Слева на меня неожиданно навалился, чуть не сбив с ног, худой высокий мужчина с заросшими седой щетиной щеками и тёмными кругами вокруг серых глаз.

— С утречком тебя, Петро! — узнал я знакомый голос Ивана, несмотря на едва расслышанную из-за повторяющихся криков конвойных фразу.

— Доброго, — громко прохрипел я осипшим спросонья горлом, неожиданно «дав петуха».

— Швейген! — грозный окрик справа заставил меня рефлекторно втянуть голову в плечи, что меня и спасло. Удар приклада, направленный в шею, а, может, в основание черепа, пришёлся вскользь в правое плечо, отчего рука немедленно обвисла как плеть. Кровь немедленно бросилась в лицо, а изнутри начал раскручиваться комок отчаянной ярости. Но я успел взять себя в руки, ещё больше втянул голову в плечи и прижал подбородок к груди. От желания порвать ретивого конвойного и выплеска адреналина мелко тряслись пальцы. По примеру окружавших меня пленных согнул руки в локтях и перешёл на бег трусцой, продвигаясь вперёд, куда направляли нас стоявшие по краям колонны конвоиры.

— Лауф! Шнеллер! Шнеллер! — то и дело раздавалось сзади, спереди, сбоку. Как же они любят командовать. Верно сказано, что немецкий язык действительно лучше всего создан для маршей и военных команд. Аж по коже пробирает.

Понятное дело, что орут «бегом» и «быстро». А как же иначе-то? Да я и сам виноват, подставился. Разговорчики в этом строю чреваты здоровенными синяками на теле. В лучшем случае.

Утра доброго, видите ли, Ивану пожелать захотелось. А если бы этот приклад в висок прилетел? И случился бы кирдык всей миссии. Не, надо, с-сука, надо быть осторожнее, выживать! Хватит вести себя как на исторической экскурсии! Иначе не то что Демиурга не отыщу, но даже до лагеря не доеду.