Андрей Ренников – Под теми же звездами (страница 43)
– Господа! Пусть меня бьют! Ничего! Читайте все газету «Провинциальная Копейка»! Телеграммы от собственных корреспондентов! Злободневные фельетоны! Скоро начнет печататься уголовный роман под заглавием «Тайны из жизни принцессы Луизы»! Господа, помните, что бить меня бесполезно: я американец, и всякое избиение для меня только реклама! Знамя печатного слова…
Он вдруг замолк, так как подоспевший к месту происшествия помощник пристава схватил оратора за ногу, стащил его со стула и заставил удалиться при общем хохоте зрителей. Кедрович тоже не мог удержаться от смеха и на вопрос Нины Алексеевны о том, кто этот редактор, с улыбкой ответил:
– А разве вы его не знаете? Это известный издатель копеечной газетки – Балтский.
– Так это он? – живо проговорила Нина Алексеевна, – мне папа много рассказывал ужасного про него. Кажется, он шантажист, неправда ли?
– О, форменный, – убежденно ответил Кедрович. – Его уже раз десять били в этом году.
Последние слова Кедрович произнес с негодованием, так как вспомнил, что он сам не так давно заплатил Балтскому сорок рублей за ненапечатание неприятных для него сведений.
В последнем антракте Кедрович извинился перед Ниной Алексеевной за то, что должен оставить ее минут на пятнадцать; он хотел написать в буфете свое интервью с Кореневым насчет кометы, чтобы уже не заходить в редакцию после театра, а просто передать заметку в типографию для набора. Нина Алексеевна осталась одна и от нечего делать стала разглядывать зрителей; затем перечитала несколько раз программу, и опять начала рассматривать публику; наконец от скуки взяла с кресла Кедровича какую-то копеечную газету и начала ее читать.
«С сегодняшнего дня», было напечатано на первой странице газеты, «мы будем выпускать дневник происшествий в стихах. Надеемся, что почтеннейшая читающая публика обратит на это преимущество нашей газеты особенное внимание и будет требовать ее во всех киосках и у разносчиков». Нина Алексеевка с любопытством развернула газету и прочла первую попавшуюся ей на глаза заметку:
Нина Алексеевна хотела продолжать чтение дальше, но электричество погасло, и занавес поднялся. Кедровича еще не было, и Зорина просидела почти всю картину на балу у Греминых одна. К ней снова вернулось грустное, но в то же время хорошее чувство, с которым она всегда слушала «Евгения Онегина»; вальс при появлении Гремина с Татьяной дышал такой тоской по безвозвратно ушедшему, по прекрасному, счастливому прошлому, эта музыка захватывала, очаровывала, заставляя в то же время сердце сжиматься…
– Наконец-то написал, – раздался вдруг около Нины Алексеевны шепот Кедровича, бесшумно подошедшего к своему креслу. – Извиняюсь еще раз.
Она молча кивнула головой. Он сел, по-прежнему близко придвинувшись к ней, – и они молча, не глядя друг на друга, следили за исполнением. Татьяна сидела под роскошными колоннами зала, с зеленым беретом на голове и обмахивалась веером; около нее, задев плечом одну из массивных колонн, которая сильно закачалась, – стояла какая-то хористка и, наклонившись, с заискивающей улыбкой беседовала с Татьяной; между тем Онегин, стоя в стороне и разглядывая Татьяну, спрашивал Гремина:
И хотя Татьяна в данном случае была не в малиновом, а в зеленом берете и разговаривала вовсе не с послом испанским, который замешкался в буфете, а с одной из дам, – тем не менее старик Гремин уверенно отвечал, что это Татьяна – его жена, и начал излагать в дальнейшей арии смягчающие вину причины такой поздней его женитьбы.
Спектакль окончился в одиннадцать часов. Выйдя на театральный подъезд, Кедрович и Нина Алексеевна увидели, что шел сильный снег; вьюга бушевала, неся по улице снежные хлопья; и беспорядочно, точно растерявшись, снег носился по воздуху, облепляя стены домов, телеграфные столбы, дрожавшие вывески.
– Как хорошо, – проговорила Нина Алексеевна, оглядываясь по сторонам. – Посмотрите – какая картина!
– Теперь было бы прелестно покататься, – отвечал задумчиво Кедрович, – неправда ли?
– Пожалуй… Только саней нет: ведь снег совсем не глубок.
– А в экипаже? Разве в экипаже не хорошо? Хотите, – мы проедемся к морю и обратно? Воображаю, как дивно сейчас на берегу: буря, вьюга… Чудесно! Ну, как? Поедем?
– Да я не знаю… – смущенно отвечала Нина Алексеевна. – Ведь экипажи сейчас с поднятым верхом. Ничего не будет видно.
– А мы заставим верх опустить.
– И потом папа скоро вернется домой… Будет наверно беспокоиться.
– Так ведь он возвращается в два часа с дежурства. А сейчас всего половина двенадцатого. Вот проедем мимо типографии, я сдам рукопись, и мы покатим. Ну, согласны? Идемте же, идемте, право: ведь это будет так хорошо!
Нина Алексеевна нерешительно рассмеялась и наконец согласилась. Они отправились к ближайшему лихачу.
– К морю за город, – заявил Кедрович, – туда и назад.
– Я, барин, не поеду, – неохотно отвечал извозчик. – Посмотрите сами, какая погода.
– Пять рублей – согласен?
Извозчик выпрямился.
– Пять? – тревожно спросил он, – ну, за пять, пожалуй, можно.
– Только верх опусти.
– Опустить? Да ведь снег набьется, барин, разве можно?
– Шесть рублей дам. Опускай.
Извозчик удивленно поглядел на Кедровича и слез с козел. Он опустил верх наполовину и, подождав, пока оба пассажира сядут, тронулся. Около типографии «Набата» Михаил Львович приказал извозчику остановиться, передал рукопись находившемуся у входа сторожу и вскочил снова в экипаж.
– Живее! – крикнул Кедрович.
Он уверенной рукой обхватил Нину Алексеевну за талию и прижал ее к себе. Они помчались. Ветер свистел, забираясь под крышку экипажа, бил в лицо, облеплял пальто мокрым снегом. Нина Алексеевна жмурилась, чтобы снег не слепил глаза, и, откинувшись назад, изредка поглядывала по сторонам: мимо мелькали фонари, дома, а кругом, точно в какой-то радостной пляске, прыгали и вертелись снежинки, то падая вниз, то снова вздымаясь наверх, заволакивая дрожащей занавесью фонари и освещенные окна домов.
– Вам хорошо? – крепко сжимая Нину Алексеевну рукой, проговорил Кедрович.
– Да… очень.
Он придвинул к ней свое лицо и шепнул на ухо:
– Я так счастлив сейчас…
Она вздрогнула. Он сильнее прижал ее к себе и продолжал:
– Я хотел бы так мчаться без конца, без цели… Кругом буря, кругом вьюга, а нам тепло, нам так уютно! Вы стараетесь отодвинуться от меня? Зачем? Разве есть что-нибудь плохое в том, что мы так близко друг к другу? Вот, я не пущу вас… не пущу… Вы доверяете мне, неправда ли?
Она снова вздрогнула и опустила голову, закрыв глаза. Он тяжело дышал ей в щеку, и она точно чувствовала вблизи его губы.
– Ах, – вздохнула она, не поднимая лица.
Он стал смелей, поднял руку, наклонил ее голову в свою сторону и поцеловал в щеку. Экипаж уже выехал за город; редкие огни фонарей, мерцая и вздрагивая, глядели тусклыми пятнами, а впереди чуть белела шоссейная дорога, смешавшись вдали с нависшими темными тучами. Свет от фонарей экипажа дрожа бежал вперед, освещая дорогу; и снежинки толпились и бежали за фонарем и играли вокруг него, как бы маня и дразня пляской друг друга.
На берегу было темно. Белый берег вдруг обрывался, точно заканчиваясь темной пропастью; сливаясь с небом в одну черную бездну, бушевало вдали невидимое море. Только грохот разбивавшихся о берег валов говорил о жизни там, и чуть заметно иногда пробегали вдали белые пятна срывавшихся волн, появляясь внезапно и тотчас исчезая. Слившись с тучами, обнявшись с ними во мраке в радостном гуле, дрожа и трепеща, и пенясь и ударяясь краями о землю, море поднималось наверх, простирая туда свои ценящиеся губы – и в сопровождении ветра спускалось небо вниз целым вихрем бегущего снега и обнимало, и окутывало море густой сетью снежинок; – в общей пляске и разгуле всё смешалось, слилось, дикой вьюгой справляя свое буйное пиршество.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.