Андрей Ренников – Под теми же звездами (страница 25)
– Я уже одеваюсь, Миша. Не забудь, что мы приглашены сегодня к Зориным.
– Кш! – отмахивался левой рукой Кедрович, продолжая правой писать. Затем, когда статья была окончена, подписана и передана ожидавшему редакционному сторожу, Михаил Львович отправился в спальню сестры переговорить насчет вечера.
Анна Львовна была еще неодета; около нее копошилась с надутой физиономией горничная и, упираясь одной рукой в спину барышни, другой рукой затягивала несходившийся тугой корсет. Спросив через дверь сестру, скоро ли она будет готова, и узнав, что не раньше половины девятого, Кедрович отправился к себе в кабинет отдохнуть свободных полчаса.
В кабинете он лег на диван. Спать не хотелось, и Кедрович взял со стоявшего вблизи столика книжку. Эта книжка, которую он часто просматривал во время отдыха, была для него чрезвычайно полезна, так как содержала в себе всевозможные mots[45], пословицы и поговорки на различных языках – латинском, французском, немецком и английском. Читая время от времени эту книгу, Кедрович почерпал оттуда много поучительного; не зная ни латинского, ни французского, ни немецкого, ни английского языков, он, тем не менее, благодаря этому неисчерпаемому источнику, владел в своих фельетонах в совершенстве всеми указанными языками. Никто, как он, из всех фельетонистов города не мог так кстати заметить в фельетоне, что the time is the money[46], – или воскликнуть по адресу покойника: sit tibi terra levis[47]! И когда в конкурирующих газетах Кедровича упрекали в том, что он никогда не бывает серьезен, а наоборот, слишком много шутит, забывая обличительное значение фельетона, он всегда находился и отвечал на чистейшей латыни, что он хочет ridendo dicere verum[48], прибавляя при этом вскользь по-французски, что «rira bien celui, qui rira le dernier»[49].
Лежа на диване, Кедрович позевывал и лениво перелистывал страницы своей настольной книги. Он заметил на одной из этих страниц интересное выражение: «аvе, Caesar, morituri te salutant»[50], выражение, с которым, несмотря на всю свою газетную начитанность, никогда не встречался. Он хотел было привстать, чтобы достать со стола карандаш и подчеркнуть интересное выражение, как вдруг в передней раздался звонок. Вслед затем у парадного входа послышался незнакомый женский голос, и в дверь кабинета постучали.
– Войдите, – проговорил с удивлением в голосе Кедрович, встав с дивана и обдергивая сзади пиджак; в такое время посторонние посетители обыкновенно его не тревожили.
В кабинет вошла пожилая дама, вся в черном, с заплаканными глазами. Она молча села в предложенное кресло и спросила:
– Вы господин Кедрович?
– Да, я, – отвечал тот, невольно обращая внимание на крупные бриллиантовые серьги, сверкавшие в ушах дамы при свете кабинетной лампы.
– Ага. Я читаю ваши статьи в «Набате».
– О-ох! – вздохнула она, доставая платок и сморкаясь, – я к вам по печальному делу: у меня умер муж.
Кедрович сочувственно наклонил голову и затем вкрадчиво спросил:
– Позвольте узнать вашу фамилию?
– Я – Троадис; вы наверно слышали фамилию мужа, у нас здесь несколько домов и пекарни, которые доставляют половину хлеба во всем городе.
Кедрович привстал, сделавшись еще любезнее и учтивее.
– Как же, как же, фамилия Троадис известна мне, – проговорил он, – так ваш супруг скончался? Очень жаль, очень жаль! Да, все мы умрем, madame, нужно этим утешаться: ave, Caesar, morituri te… morituri marutant… – проговорил он, заикаясь, перепутав прочитанное несколько минут назад латинское выражение. – Это прекрасная фраза, madame, которую произносили римские гладиаторы, выступая на бой. Ваш муж также ушел с поля жизненной битвы гладиатором!
– Да, торговля у нас шла хорошо, это правда, – согласилась печально вдова, с уважением поглядывая на фельетониста, – и я не постесняюсь, господин Кедрович, заплатить за напечатание сколько нужно, даже больше таксы, если вы хорошо напишете про него. Главное – чтобы все видели, какой чудный он был человек.
В голове Кедровича мысли быстро побежали одни за другими. Михаил Львович что-то соображал, и глаза его слегка заблестели.
– Вы хотите, чтобы я написал? – спросил он наконец, не изменяя прежнего спокойного тона. – Вы хотите именно в фельетоне, в середине текста? – спросил он, делая ударение на выражении «в середине текста».
– Да, да… – слегка оживившись подтвердила вдова, – там, в фельетоне, где вы обыкновенно пишете. Мой муж был удивительный человек! Скольким он помогал! Но, конечно, у всякого есть враги, и как раз против мужа был настроен сотрудник «Свежих Известий» господин Шурик, вы его знаете? Нет? И мне говорят, что он собирается написать что-то скверное про мужа. Так вы уже, ради Бога, помогите! Я не знаю, как у вас платится по таксе, когда пишут, но я заплачу, сейчас же заплачу сколько нужно.
Она с мольбой посмотрела на Кедровича и переложила ридикюль с колен на край письменного стола.
– Гм… – кашлянул Кедрович, взглянув на ридикюль и потирая в раздумье руки, – я вас понимаю. У нас, видите ли, есть такса для объявлений, но она, конечно, не годится для таких экстренных случаев. Вот я вам покажу, – в каждом номере есть объявление от редакции с таксой. Вот, – продолжал Кедрович, развертывая лежавший на столе последний номер газеты, – вот, будьте любезны поглядеть. Здесь написано: в середине текста строка – 60 коп., вот, прочли? Так я думаю, что редактор для этого экстренного случая согласится на двойную цену – по 1 руб. 20 к. за строку. Впрочем… впрочем, я его уговорю, чтобы он взял только по 1 рублю. Постараюсь.
– Постарайтесь, пожалуйста, – грустным тоном проговорила вдова, открывая ридикюль и доставая оттуда кошелек, – я дам сейчас же. Сколько с меня следует?
– А вам какой величины хотелось бы иметь статью? Сверху страницы до середины столбца будет довольно?
– Столько? Ну, хорошо, столько. А может быть можно еще?
– Еще? Знаете ли, я не обещаю: у нас так много всякого материала. Ну, хорошо, попробую написать для ровного счета сто строк, это больше половины столбца. Вот как раз за это с вас и будет следовать сто рублей.
– Сто? – безразлично переспросила вдова, доставая из кошелька несколько бумажек, – вот извольте. А больше ничего не следует?
– За статью ничего, – ответил уклончиво Кедрович, принимая от вдовы сторублевую бумажку, – вы можете, конечно, подарить что-нибудь наборщикам, если хотите, чтобы они аккуратно набирали статью о вашем муже. Вы знаете, madame, – смеясь добавил Кедрович, как бы стараясь немного развеселить опечаленную вдову, – эти наборщики иногда на зло устраивают такие курьезы, просто ужас! Один раз, например, они захотели насолить одному барону и набрали вместо слова «барон» слово «баран», хе-хе!..
– А сколько нужно наборщикам? – испуганно проговорила вдова, вопросительно запуская руку в ридикюль, куда она бросила оставшиеся бумажки.
– Да это трудно сказать, – немного смутился Кедрович, чувствуя, что почва, на которую стал он сейчас, уже делается очень скользкой, – это всецело зависит от вас.
– Двадцать пять рублей довольно?
Кедрович мило улыбнулся, оправившись от смущенья, и любезно наклонил голову.
– О, конечно. Очень за них благодарен, – пробормотал он, принимая от вдовы деньги и искоса поглядывая на дверь; он опасался, как бы в кабинет случайно не вошла горничная, которая может сделаться свидетельницей происходившего. Между тем, вдова откинулась на спинку кресла и монотонно начала рассказывать Кедровичу подробности из жизни своего мужа. Кедрович небрежно делал заметки на клочке бумаги и время от времени кивал головой, прося этим вдову переходить к дальнейшему. На лице его выражалось полное удовлетворение и довольство собой: сегодняшний день он считал очень удачным.
Попрощавшись с Троадис, Кедрович любезно проводил ее до выходной двери на лестницу, обещал сегодня же написать некролог об ее почившем муже и, возвратившись в кабинет, весело позвал свою сестру.
– Аня, – сказал он, вытаскивая из ящика брошенные туда наспех деньги, – смотри.
– Откуда это, Мишенька? – воскликнула Анна Львовна, протягивая руку, – сколько там?
– Сто двадцать пять за некролог. Ах, какая она дура! – захохотал он, оживленно расхаживая по комнате, – она думает, что за печатание некрологов полагается платить. А я еще с Веснушкина сдеру по десять копеек за строчку. Недурной денек, Аня?
Он весело хлопнул сестру по плечу. Та улыбалась.
– Этого давно уже не было у нас, Мишенька, – проговорила она, вздыхая. – Вот с тех пор, как мы удрали из Петербурга из-за проклятого разоблачения, – целых четыре месяца мы живем только на одно редакционное жалованье!
Она сердито нахмурилась, но вспомнив о полученных сейчас деньгах, разгладила лоб и снова улыбнулась. Кедрович же весело проговорил:
– Нет, ты неправа, Аня. Ведь ты не считаешь, что я в ресторане Бэль-вю уже третий месяц не плачу за ужины. А ведь это составляет для нас не малую экономию.
– Да, но ведь придется в конце концов заплатить, – возмущенно проговорила Анна Львовна.
– Заплатить? – удивился Кедрович, – Бог с тобой, Аня, зачем платить? Мы же через шесть месяцев уедем опять в Петербург. Кроме того, я этому Бэль-вю столько пользы принес, раза два в неделю упоминал про их ресторан в своих фельетонах. Неужели они осмелятся требовать?