Андрей Ренников – Под теми же звездами (страница 21)
Последнее обращение он выкрикнул с отчаянием. Зорина быстро повернулась к нему и вовремя: он закрыл лицо руками и уткнулся в спинку кресла, на котором она сидела.
– Я ведь не умею… я ведь не знаю… – бессвязно бормотал Коренев, вздрагивая, – дайте руку, я больше не могу… дайте!..
Она протянула руку и ласково погладила его густую черную голову; – каким ребенком, неиспорченным, чистым был он, этот бедный молодой и вместе с тем старый мужчина! – Она привстала, нагнулась и поцеловала его в лоб. Он задрожал, слегка приподнялся на стуле и, не поднимая глаз, уронил голову к ней на плечо.
Между тем, Никитин провожал Елизавету Григорьевну и медленно вел ее под руку, так как дождь не переставал, и на тротуаре, в особенности на спусках, можно было поскользнуться и упасть. Елизавета Григорьевна опиралась на руку своего спутника и весело щебетала, рассказывая ему новости о своих подругах-курсистках, из которых одна вышла замуж, другая сделалась невестой, третья поступала на сцену и уезжала с каким-то актером в качестве артистки на выходных ролях. Никитин рассеянно слушал свою спутницу и думал совсем о другом. Эта барышня ему очень нравилась; у нее большие красивые глаза, правда, глуповатые, но с длинными пушистыми ресницами; у нее, кроме того, очень хорошенький ротик и поцеловать этот ротик было бы далеко не неприятной процедурой. Не начать ли поэтому с нею тех опытов, о которых он давно думал, желая исследовать изменения пульсации, температуры крови, дыхания и других физиологических явлений параллельно с поцелуями и приближениями тел друг к другу? А затем было бы хорошо на основании этих физиологических данных определить в цифровых величинах затухание любовного чувства под влиянием привычки, затухание, которое, быть может, подвержено логарифмическому закону, в роде закона Фехнера или Еббингауза?
– Я вообще люблю читать, – щебетала тем временем Елизавета Григорьевна, – но у меня какой-то странный характер: мне не всё нравится из того, что я читаю. Вот на-днях, например, Никодим Викторович дал мне какую-то книгу по психологии. Очень интересная книга и иллюстрации есть; но прямо беда: как только я начинаю ее читать, сейчас же засыпаю. Я ведь интересуюсь, ей-Богу, интересуюсь; а вот читаю – и засыпаю. Неправда ли, странно, а? Как вы думаете?
– Вы интересуетесь психологией? – оживленно переспросил свою спутницу Никитин, не отвечая на ее вопрос; – может быть вы тогда хотели бы познакомиться с психологической лабораторией, которую я основал при частной гимназии Кушинской?
Елизавета Григорьевна просияла.
– Ах, очень бы хотела! – воскликнула она, – я так бы хотела! Я уже с раннего детства люблю заниматься психологией, уверяю вас.
– В таком случае вот что, – в раздумье проговорил Никитин, – у меня есть собственный ключ от лаборатории, и мы с вами, если угодно, на-днях же отправимся туда. Я покажу инструменты для опытов и проделаю даже несколько экспериментов лично с вами. Хотите?
– Ах, очень! Но только, скажите откровенно: это не страшно? А?
Никитин рассмеялся.
– Страшно! – передразнил он ее, – что страшного? Вы, наоборот, увидите, как всё это увлекательно и заманчиво.
Они до самого дома Елизаветы Григорьевны беседовали о кабинете экспериментальной психологии при гимназии Кушинской, для устройства которого пожертвовал значительную сумму денег один купец-меценат, состоявший почетным попечителем гимназии. Никитин говорил Елизавете Григорьевне о точности психологических инструментов, отмечающих тысячные доли секунды, и так заинтересовал свою спутницу, что она около четверти часа пробеседовала с ним, уже стоя под воротами своего дома, и в заключение сказала:
– Я давно, знаете, мечтала открыть какой-нибудь новый психологический закон, или определить точно, что такое душа. Ведь в этой области, как говорит Петр Леонидович, так мало сделано!
Она подала Никитину руку и тот, подержав ее в своей несколько дольше, чем требовалось, ласково-заискивающе сказал:
– Вы будете молодцом психологом, увидите. Итак – в воскресенье, в семь часов? Да?
– Да. Вы ждите у входа в гимназию, непременно.
Она с кокетливой улыбкой посмотрела на Никитина, вытащила со смехом из его руки свою и быстро скользнула в ворота. Никитин с улыбкой следил за удалявшейся фигурой Елизаветы Григорьевны и думал:
– Лучшего объекта для наблюдения, или, как говорят немцы, – Versuchsperson[12]мне найти было бы трудно. Посмотрим, как теперь пойдет работа.
Он, весело напевая в полголоса какой-то мотив, двинулся в обратный путь; было около одиннадцати часов, когда он подходил к дому Коренева.
Между тем, в ожидании Никитина Коренев сидел на диване рядом с Ниной Алексеевной и, держа в руке книгу, говорил:
– Запомните: эта греческая буква называется «фи». Обыкновенно ею обозначают углы в тригонометрии, а в учении о функциях – обозначают функции. А вот этот знак – длинный, похожий на удлиненное французское S – это знак интеграла. Запомните? Это очень важный символ в нашей науке.
– Запомню… конечно.
Нина Алексеевна застенчиво вскидывала на Коренева глаза: в них выражалась одновременно почтительность ученицы и вместе с тем доверчивая нежность.
– А вы меня научите дифференциальному исчислению?.. – вдруг прервала она его, отодвигая книгу и держа его за руку, – хорошо?
– О да, – спокойно отвечал тот, беря ее руку и целуя ее, – хотя это и трудновато для вас, окончивших женскую гимназию, но мы попробуем. Ну, а это что? – продолжал он, придвигая книгу и желая возобновить прерванное занятие.
– Ничего… – смеясь отвечала она, отталкивая книгу, – я не хочу больше. Посидим так…
– Ну, хорошо, – несколько недовольным тоном ответил Коренев, кладя книгу на стол, – только вот что: вы у меня должны знать хорошо тригонометрию и аналитическую геометрию на плоскости; я буду с вами заниматься. Когда же вы сдадите мне экзамен по обоим предметам, тогда мы поженимся. Согласны?
– Николай Андреевич!
Она вскрикнула, точно он своими словами причинил ей сильную боль, и закрыла лицо руками. Коренев удивленно смотрел на нее.
– Что с вами? – спросил он наконец.
– Оставьте… как это вы так грубо… Не говорите мне этого!..
– Чего? Про свадьбу? – удивился еще более Коренев. – Я ведь говорю про законный брак, Нина Алексеевна.
Она нагнулась головой к коленам и еще более закрыла лицо руками. Видно было только, как румянец залил яркой краской ее щеки.
– Довольно. Оставьте об этом! – воскликнула она глухо, – прошу вас!
Он недоумевающе посмотрел на нее, покачал головой и ответил после некоторого раздумья:
– Я вижу, что вы еще не решили, – согласиться ли принять мое предложение или нет. Правда?
– Оставьте…
– Ну, что же. Вы подумайте, если так. Я предполагал, что если вы меня целовали, то уже ео ipso согласны быть моей женой. Ну, ну, не поднимайте сердито руки! Я и не говорил поэтому пока ничего. А теперь я должен вас прямо спросить: согласны ли вы выйти за меня или нет? Я, конечно, мог бы и не спрашивать теперь вас об этом: действительно, это немножко рано; но у меня сейчас спешная работа, я пишу диссертацию, поймите, что я много времени не могу ни на что терять. Вы опять качаете головой? Ах, как с женщинами трудно разговаривать! Хорошо же, хорошо, я перестану… Ну, ну… не сердитесь же, ах, Боже мой!
В это время раздался стук в дверь, и в комнату вошел Никитин.
VI
В воскресенье в семь часов вечера Елизавета Григорьевна подходила к зданию частной женской гимназии Кушинской. Сергей Егорович был уже тут; он медленно прогуливался по тротуару от одного угла до другого и внимательно разглядывал проходящую публику.
– Вы очень аккуратны, – с улыбкой проговорил он, увидев Елизавету Григорьевну и здороваясь с ней. – Мне, наверно, легко будет при помощи приборов определить ваш характер.
Они вошли в здание через боковую дверь, ключ от которой Никитин носил в кармане, и, пройдя маленький темный коридор, достигли психологического кабинета.
– Пожалуйте, – торжественно проговорил Никитин, пропуская свою даму вперед, – вот здесь первая наша комната, где мы производим общие работы над исследованием ассоциаций, утомления, а также определяем разностный порог чувствительности в слуховых и мускульных ощущениях.
Елизавета Григорьевна молчала, с любопытством оглядываясь кругом. Затем, подойдя к письменному столу, она с улыбкой заметила:
– А это вы пили здесь чай? Смотрите, стакан стоит.
Никитин рассмеялся.
– Да, это я, – отвечал он, – я люблю здесь заниматься по вечерам: никто не мешает, да и обстановка очень располагает к научной работе.
– Счастливый вы! Как бы я хотела быть на вашем месте.
Елизавета Григорьевна вздохнула и с завистью посмотрела на Сергея Егоровича. Тот продолжал снисходительно улыбаться и предложил своей даме пройти в следующую комнату.
– Ах, – воскликнула она, – какие курьезные обои здесь, в этом помещении! Почему они такие черные, Сергей Егорович?
– Это – комната для определения психологических реакций, – стал объяснять Никитин, – вы ведь проходили курс психологии в прошлом году, – помните, что такое реакции?
– Ах, не экзаменуйте меня, ради Бога! – воскликнула с неудовольствием Елизавета Григорьевна, – я вам, кажется, уже говорила, что быстро всё забываю.
– Так вот, видите ли… – дидактически проговорил Никитин, – мы здесь сажаем на стул испытуемого субъекта и кладем его руку на эту кнопку. А там, около стены, путем электрических проводов, производим световые сигналы, на появление которых испытуемый должен реагировать нажатием кнопки. Путем хроноскопа, соединенного здесь с приборами в общую систему, мы узнаем время реакций, то есть то время, которое нужно испытуемому субъекту для восприятия сигнала и нажатия кнопки.