Андрей Ренников – Под теми же звездами (страница 14)

Вся комната залилась добродушным смехом. Между тем, Машкин, видя, что начало его фантастического рассказа произвело хорошее впечатление, продолжал:

– Ну, вот я и вышел не солоно хлебавши. Что делать? Отправляюсь в людскую гостиницы и вступаю в разговор с лакеями: как и что. Говорят, что у сенатора есть свой лакей, привезенный из Петербурга. Я узнаю адрес, иду к нему; а он в четвертом этаже живет, хороший номер: счастливая каналья, черт возьми. Начал я с лакеем беседовать: говорю ему, что я тот самый подрядчик, который попался, и потому прошу передать, не простит ли меня барин, если я пожертвую десять тысяч на благотворительные дела. Лакей обещал узнать, просил на следующий день зайти. Прихожу на следующий день. А лакей мне: – его превосходительство говорит, что за такое дело, как пропажа тридцати тысяч шинелей, он меньше двадцати тысяч на благотворительность не возьмет. – А потом лакей спрашивает: вы то кто? Ерошкин или Хаймович будете, я ведь забыл вас спросить? – А что? – спрашиваю я. – Да если вы Хаймович, то он вас совсем извинить не может: консервы то ведь ни к черту не годятся, а ваша взятка в пятнадцать тысяч полковнику уже раскрыта. – А я вздохнул и сказал печально: – ох, если бы я был Ерошкин! А то я просто-таки, да, Хаймович! – И я ушел, опустив полову, а теперь у меня вот в руках сенсационная заметка есть про Хаймовича и Ерошкина! Х а-х а-х а!

Он радостно захохотал, за ним вся редакция. Затем кто-то предложил ему ехидный вопрос относительно того, неужели же сенатор так неосторожен, что будет доверять фамилии подрядчиков своему лакею, но вдруг внимание присутствующих было привлечено двумя полицейскими репортерами, как буря влетевшими в комнату. Оба репортера радостно бросились к столу и схватились за свободные ручки.

– Нет, на этот раз я буду писать! – вскричал один. – Это такой счастливый случай, что я тебе его не дам.

– Слушай, Мишка! Это не по-товарищески, – воскликнул другой. – И почему ты со мной не поделишься? Разве с тебя недостаточно мертвеца, найденного вчера в сорном ящике? И какой ты товарищ после этого?

Тот репортер, к которому обращались последние слова, положил на стол ручку и, обратившись к своему сопернику по заметке, живо проговорил:

– Ну, что ты там себе хочешь, а про этот случай, все-таки я первый узнал. А если я узнал, то я и буду писать. Ну, не так я говорю?

– Хе! – воскликнул второй репортер с горькой ноткой в голосе, – ты всегда так. А кто тебя познакомил с помощником пристава, не я разве? А ты забыл, что я обещал письмоводителю участка редакционный билет в электрический театр на картину в тысячу метров – «Белые рабыни»? А ты-таки не хочешь со мной поделиться! Одно из двух – я тоже буду писать.

– Ну, хорошо, Сема, я на этот раз с тобой поделюсь, – после некоторого раздумья заметил несговорчивый репортер, – но только ты мне сделаешь одно: если на-днях будет наводнение, пожар, землетрясение или какое-нибудь другое хорошее дело, – то это будет мое. И ты тогда не разговаривай, слышишь?

– А ежели утопленник будет?

– И утопленник мой.

– Хорошее дело! А самоубийство?

– Самоубийство, если от голода, – пусть будет твое, а на романической почве мое. Согласен? Тогда сегодня я дам тебе написать рассказы очевидцев обвала, а остальное напишу сам. Ну, нужно приготовить побольше бумаги… Эй, Василий! Дайте, черт возьми, бумаги, а то здесь какая-то помятая валяется, одно свинство! Ну, сегодня хороший день выдался, чтоб я так жил.

Репортер самодовольно потер руки, повернулся на каблуке, весело щелкнул пальцами и запел какой-то шансонетный мотив.

– Что это вы так жизнерадостны, Розенштейн? – спросил полицейского репортера, входивший в редакционную комнату студент. – Уж не жениться ли собираетесь?

Репортер весело захохотал. Его товарищ тоже громко рассмеялся, раскладывая на столе принесенную бумагу.

– Очень мне нужно жениться, – проговорил Розенштейн, – это вот вы можете себе жениться, а мы, репортеры-построчники, не имеем права позволить себе такое продолжительное удовольствие. Мне много не нужно, чтобы быть счастливым: один, два хороших пожара с жертвами – и Розен-штейн доволен. А сегодня, я вам скажу, самый удачный день за весь год: знаете дом Колбасина? Так этот дом, я вам скажу, обвалился. Такой дом – да обвалился – это что-нибудь да значит, а, как ты думаешь, Мишка?

Репортер весело подмигнул своему коллеге и продолжал:

– Ну, обвал произошел как раз в удачное время: все спали, было еще пять часов утра. И теперь около 10 человек нашли мертвыми – а сколько откопают, – ой-ой, еще неизвестно.

– Много еще будет, – успокоительно добавил Мишка, стараясь сделаться серьезным, чтобы подготовить себя к описанию грустного события. – Убитых и засыпанных строк на триста хватит.

– Если не на пятьсот, – добавил Розенштейн. – Да еще возьмите вы описание обвала, да историю постройки дома, да биографии убитых, да еще рассказы очевидцев. Это всю страницу займет. Мы сегодня с ним гастролеры, хо-хо! – закончил Розенштейн, хлопая по плечу своего коллегу, – только вот нужно поговорить с Веснушкиным – и тогда, айда, – начнем писать до вечера. Мишка, идем!

Репортеры забрали с собой ручки и бумагу, чтобы всё это не перехватил у них кто-нибудь из вновь пришедших сотрудников, и отправились в кабинет издателя. Розенштейн хотел было войти туда первым, но Мишка, как более тонкий и юркий, ловко проскочил вперед и очутился в кабинете раньше. Веснушкин в это время оживленно разговаривал с Кедровичем, размахивал руками и восклицал:

– И почему они все меня считают кадетом? Я давно уже несчастный человек из-за этого. Какие-то студенты залезли в редакцию и поднимают революцию! Я не хочу больше этого. Пусть убираются! Не нужно.

– Но ведь вы сами стояли, например, за уничтожение черты оседлости для евреев, Петр Степанович, – ответил Кедрович, – а это, ведь, соответствует программе кадетов.

– Что? Программе? – воскликнул Веснушкин, – ничего подобного! Никакой программе не соответствует. Я, правда, писал об отмене черты, но почему я писал? Я хотел, чтобы жидам позволили жить где угодно; – тогда нам самим будет лучше – уберутся они отсюда из черты во все стороны, – у нас их меньше останется. Вот моя цель, разве это кадетская программа? Это моя собственная программа, вот что.

В это время Веснушкин заметил стоявших у дверей двух репортеров-евреев и, слегка смутившись, уже сдержанно добавил:

– Хотя я, конечно, в принципе ничего против них не имею и уважаю еврейскую талантливость и трудоспособность. Да-с… Но практически, это дело особое. А? Что вам надо? – обратился Веснушкин к репортерам, сделав вид, что он только что заметил их присутствие в кабинете.

– Я хочу… – поспешно начал один.

– Обвал произошел, – прервал другой.

– Огромный обвал! – воскликнул первый.

– Масса материала, Петр Степанович, мы хотим поговорить об этом.

– Ну, я пойду, – встал Кедрович, – подожду вас в редакционной комнате: почитаю газеты.

– Хорошо, хорошо, – поспешно ответил Веснушкин, – я сейчас приду. Я уже больше терпеть не могу. Довольно с меня. Передайте, пожалуйста, Михаил Львович, сотрудникам, чтобы они меня подождали: пусть никто из них не уходит.

Веснушкин занялся репортерами, а Кедрович отправился в редакционную комнату. Там он расположился у стола, за которым сидел секретарь редакции, и сказал громко:

– Господа! Веснушкин просил меня передать вам, чтобы никто из вас не уходил. Какая-то идиотская фантазия пришла ему в голову, и он думает переговорить с редакцией.

– Относительно чего это? – спросил заинтересованный секретарь.

– Ей-Богу не знаю. Блажь какая-нибудь.

– Не насчет ли репортеров? – продолжал допытываться секретарь. – Вы знаете, мне приходится кроме секретарства еще заведовать выправлением хроники: ведь, все заметки репортеров идут сначала ко мне для исправления, а потом уже к Веснушкину. Так вы себе представить не можете, какие безграмотные у нас репортеры! Я бы ничего не имел против, если бы Веснушкин реформировал отдел хроники. Он ничего вам об этом не говорил?

– Нет, ничего. А что, много у вас курьезных заметок? Я, вы знаете, большой охотник до курьезов.

– Да вот, возьмите первую попавшуюся, – поспешил ответить секретарь, который любил жаловаться на репортеров, доставлявших ему своими заметками массу работы по исправлению стиля и орфографии, – прочтите-ка еще не исправленные листы. Или лучше, я сам прочту… Вот, например, слушайте: «Вчера в ретирадном месте дома № 1 по Кривой улице благодаря неизвестным злоумышленникам найдено трупа убитого человека без признаков жизни и без верхнего платья. Труп отправлен в петровский участок для допроса, после чего властями приняты энергичные меры к разыскиванию убийц, личность которых до сих пор не установлена. Этот случай ретирадного убийства в нынешнем году уже пятый. Доколе, о Каталина, ты будешь злоупотреблять с нашим терпением?» А вот вам другая заметка… Другого репортера. «Третьего дня в кафедральном соборе во время литургии архиерейскими певчими была исполнена вновь разученная Херувимская песнь соч. Бортнянского. Во время пения дисканты спешили, а басы отставали, но так как все старались, то в общем выходило очень хорошо. Молодец регент Влодкевич: он знает свое дело!» Затем на-днях полицейский репортер Розенштейн принес мне заметку, которую я не пустил, но нарочно спрятал в ящик. Где это она… Ага, вот, слушайте: «Вчера вечером потомственный гражданин Ивашкин прыгнул с трамвая, шедшего по Пушкинской улице, передом в зад, почему причинил себе повреждение оконечностей головы и тела». Вот вам наша репортерская литература! Вы не поверите, но я зачастую пишу заметки сам, так как написать снова гораздо легче, чем исправлять такую дребедень.