Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 39)
Негодному Коростелеву сильно влетело от Михаила Алексеевича за то, что он обижает своим враньем Василия Васильевича.
В общественных местах и в собраниях Розанов обычно терялся, не знал, куда войти, куда выйти, а иногда спрашивал незнакомого соседа: ради какой цели люди собрались.
Однажды мы с женой повели Василия Васильевича в кинематограф.
Войдя в вестибюль, он прежде всего объявил, что ему спешно нужно в уборную, чтобы вымыть руки. Пропустив начало представления из-за неожиданного мытья, мы вошли в темный зал и при помощи барышни с электрическим фонариком стали пробираться к свободным местам. Василий Васильевич совершал это путешествие очень сложно. Натыкался на расположенные по бокам прохода кресла, хватал за головы сидящих зрителей, которые издавали в ответ какие-то угрожающие восклицания; в одном месте повалился на барышню с фонариком, умудрившись споткнуться на гладком ковре прохода. И, наконец, со вздохом облегчения сел между мной и женой, с любопытством воззрившись на экран.
Несколько минут он молчал. A затем начал засыпать меня и жену вопросами:
– А это кто?
– А это что?
Понятно, фильм тогда был немой. Но надписи поясняли, что происходит.
– Да вы бы читали, что написано, – осторожно посоветовал я.
– Не успеваю. Я очень нервничаю. А, в общем, что происходит? Комедия или трагедия?
– Трагедия, Василий Васильевич.
– Ага.
В антракте мы рассказали Розанову подробно содержание того, что он видел. И потому вторую часть фильма Василий Васильевич смотрел уже более спокойно, почти не задавая вопросов. Но зато, когда вся драма уже приходила к концу, когда герой с героиней проводили последнюю сцену, разлучаясь навеки друг с другом по воле жестокой судьбы, и когда некоторые зрители плакали, Василий Васильевич нагнулся ко мне и удивленно спросил:
– А кто этот незнакомый субъект, который с ней разговаривает?
– Так это же возлюбленный!
– Ах, вот что, теперь понимаю.
Как-то раз Розанов завтракал у нас в числе некоторых других приглашенных. В таких случаях он обычно мало говорил или говорил о незначительных вещах, причем часто без всякой связи с общей беседой. В театрах он бывал редко, нетвердо знал фамилии знаменитых артистов, иногда путал певцов с актерами, актеров с художниками. На нашем завтраке Василий Васильевич тоже особенного красноречия не проявил. А когда после сладкого подали кофе, выпил чашечку, встал, отвел меня в сторону и заявил, что хочет немного поспать.
– Конечно, конечно, – слегка испуганно, но любезно ответил я. – Сейчас жена распорядится, чтобы вам постлали в кабинете.
– Да, но только я как следует разденусь.
– Разумеется, Василий Васильевич.
Кожаный диван в кабинете был спешно превращен в уютную постель. Оставив Василия Васильевича и пожелав ему спокойного сна, я вернулся к гостям. Оживленная беседа за столом продолжалась. Все засиделись после завтрака часа на два.
И вдруг в соседней гостиной, куда была открыта дверь из столовой, раздаются шаги. Кто-то кашляет. И на пороге появляется загадочная белая фигура. Эту фигуру можно было бы смело принять за привидение, если бы дело происходило ночью. Но был еще день. Кроме того, башмаки на ногах и растрепанный галстух, съехавший на сторону из-под воротника на крахмальную грудь рубашки, указывали, что это вовсе не призрак.
То был Василий Васильевич, без костюма, в одном нижнем белье. Остановившись в дверях, и тревожно осматривая сидевших гостей, он отыскал меня взглядом и нерешительно проговорил:
– Послушай. Я, кажется, заблудился. Покажи, пожалуйста, где можно вымыть руки…
Редакционные ночи
Так как «Новое время» выходило рано утром, то горячая работа по составлению номера начиналась вечером и тянулась до глубокой ночи. Съезжались сотрудники для просмотра корректурных оттисков своих статей; хроникеры Государственной Думы, Государственного Совета; редакторы отделов – внутреннего и иностранного; передовики, уже сдавшие днем свои статьи, но готовые к тому, что при неожиданном событии придется спешно писать новую передовую; наконец, к часу ночи появлялись театральные рецензенты – драматические, музыкальные.
Из типографии непрерывно раздавались звонки внутреннего телефона. Главный метранпаж, верставший очередной номер, начинал свои вечные жалобы помощнику главного редактора на то, что все помеченные статьи и заметки не лезут в страницы и что надо что-нибудь выбросить. И для подобной ампутации помощник редактора вызывал к себе на совещание редакторов отделов. А в огромном редакционном зале тем временем царило оживление. Собирались здесь не только сотрудники, присутствие которых было необходимо, но и те, которым было приятно встретиться со своими коллегами, поговорить и провести ночь в атмосфере редакционной работы.
На этих ночных собраниях я быстро перезнакомился со всеми старыми и молодыми сотрудниками газеты. Особенное внимание мое привлекал тут знаменитый театральный критик и писатель Юрий Беляев, приезжавший обычно очень поздно, не сразу после спектакля, а с обязательным заездом в какой-нибудь ресторан. На наших собраниях его все ценили как остроумного собеседника и прекрасного рассказчика. Его роман «Барышни Шнейдер», изображавший жизнь в Павловске, имел у петербуржцев огромный успех. Пьесы тоже создали ему немалую популярность. A рецензии иногда бывали великолепны.
Помню, например, такой случай. Как-то раз Александринский театр, в погоне за новинками, решил поставить пьесу украинского самостийника Винниченки120 под названием «Ложь». Газеты левого направления создали постановке предварительную большую рекламу, так как для этого лагеря Винниченко был своим человеком, усердно заботившимся о развале кацапской Российской Империи. Накануне спектакля репортер «Биржевых ведомостей» поместил пространное интервью с маститым автором «Лжи», причем почтительно указал, что пьеса написана Винниченкой на родном украинском языке и на этом языке носит название «Брехня». Однако автор, уступая настойчивым просьбам русской публики, великодушно согласился перевести «Брехню» на русский язык и в качестве «Лжи» дать Александринскому театру.
Спектакль прошел вяло, слушателям пьеса не понравилась. А на следующий день в «Новом времени» появилась небольшая рецензия Беляева следующего содержания:
«Вчера на сцене Александринского театра шла пьеса известного украинского деятеля Винниченки. Из предварительного интервью, помещенного в одной из петербургских газет, мы узнали, что пьеса эта написана по-украински, называется “Брехня” и переведена самим автором на русский язык под названием “Ложь”. Мы внимательно ознакомились с этим иностранным произведением, вникли в его содержание, в сценические достоинства, в напряженность драматического действия – и горячо советуем автору спешно перевести свою “Брехню” с русского языка обратно на украинский».
На наших ночных собраниях часто бывали – проф. Пиленко121, ведший отдел Государственной Думы; художник Кравченко122; карикатурист Боб, умевший в нескольких штрихах дать блестящий рисунок; передовик по вопросам внешней политики Егоров123, писавший свои статьи в строгом «великодержавном» стиле. Велись беседы и споры на политические или литературные темы. Говорили о новых авторах, о книжных новинках.
Как-то раз группа сотрудников оживленно обсуждала вопрос, действительно ли Соллогуб в своем «Мелком бесе» в лице Передонова создал новый тип, не существовавший до тех пор в русской литературе. Возле этой группы в кресле сидел Юрий Беляев и с безразличным видом слушал, что говорят.
– Юрочка, а какого ты мнения о Передонове? – обратился к нему один из собеседников.
– А кто это такой?
– Как кто? Разве ты не читал «Мелкого беса»?
– Нет.
Затем разговор перешел на других авторов. Заговорили о Мережковском, о трилогии, о других его книгах.
– Юрочка, а какого ты мнения о «Юлиане Отступнике»? – снова спросил Беляева тот же сотрудник.
– Никакого.
– Да что ты? Неужели и это не читал?
– Нет.
– Так ты, брат, видно ничего вообще не читаешь!
– Ну да. А к чему мне читать, когда я сам пишу?
Помимо литературных и политических тем ночные беседы сотрудников часто касались вопроса чистоты русского языка в современной печати. Обсуждалось применение слов иностранного происхождения, говорилось о возможности замены их русскими.
Этот последний вопрос – о засорении языка иностранными словами – часто поднимался и на официальных редакционных собраниях с участием главного редактора и его помощника Мазаева. Конечно, мнения сильно разделялись. «Западники», в роде профессора Пиленки, отстаивали иностранную терминологию, сознавая, что, если бы не было иностранных слов, не было бы и русских профессоров; «Славянофилы» же, в роде Д. Н. Вергуна124, требовали применения русских и западнославянских корней.
Крайние предложения этих филологических славянофилов оказывались мало приемлемыми. Например, заменить «галоши» «мокроступами». Но часто их мнения принимались во внимание. Особенно любили они ссылаться на Даля, который уже давно предостерегал русскую интеллигенцию от излишних языковых засорений и предлагал целые списки народных слов, могущих вполне заменить иностранные. Так, Даль, советовал ввести вместо «атмосферы» – «мироколицу», вместо «инстинкта» – «побудок», вместо «канделябра» – «свечник», вместо «портьеры» – «завес», вместо «диагонали» – «долонь», вместо «эхо» – «отгул».