Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 36)

Однако если старик видел, что напрасно заподозрил кого-либо в недобросовестности, он тут же менял тон, начинал расспрашивать обиженного, как он живет, как себя чувствует, и затем – предлагал аванс.

Система авансов широко применялась у щедрого Алексея Сергеевича и продолжалась при его сыновьях. Этими авансами, которые редко погашались, сотрудники могли бы легко разорить издателя, если бы не те огромные доходы, которые тот получал с книгоиздательства, с книжных магазинов и с контрагентства на железных дорогах. Алексей Сергеевич выдавал их направо, налево, иногда только для проформы ворча и вздыхая, или журя молодых сотрудников за неумение жить в рамках бюджета. Зная слабые струны старика, некоторые в подобном мирном ограблении издателя доходили до виртуозности. Так, например, Юрий Беляев, ведший довольно рассеянный образ жизни, нередко являлся к Алексею Сергеевичу с радостным известием, что только что узнал новый совершенно свежий анекдот. Старик уже из опыта знал, чем этот анекдот пахнет; но все-таки заинтересовывался. Анекдоты значительно успокаивали его подагрические боли. И Беляев рассказывал. Рассказывал талантливо, с большим мастерством. А потом, когда Алексей Сергеевич, вдоволь насмеявшись, с удовольствием потирал свою больную ногу, как бы невзначай спрашивал:

– Между прочим… Вы не могли бы мне дать любовную записку к кассирше?

Все это происходило мило, по-семейному. Но бывали случаи, когда сотрудники в авансовой вакханалии переходили всякие рамки приличия.

Некий Г. однажды прибег даже к явной нечестности. Явился к Алексею Сергеевичу и стал просить аванс в 500 рублей.

– Да вы же на прошлой неделе у меня брали! – ворчливо ответил старик.

– Это верно, но сейчас мне до зарезу нужно. Вопрос касается моей чести.

– Проигрались?

– Еще хуже. Но сказать не могу, секрет.

Сам очень чуткий в вопросах чести, Алексей Сергеевич пожалел несчастного сотрудника, которого должна была, по его мнению, сильно мучит совесть, и безропотно подписал заранее заготовленную просителем записку: «Выдать Г. 500 рублей».

Конторой, находившейся на Невском Проспекте, заведовала тогда очень деловая и энергичная дама. Г. принес ей подписанную Сувориным записку, но заранее к числу 500 приписал ноль. Выходило пять тысяч.

Заведующая удивилась, что аванс так велик, но выдала деньги без возражений. А когда Г. ушел, на всякий случай позвонила по телефону в редакцию.

– Вы действительно разрешили Г. получить аванс в пять тысяч рублей? спросила она Алексея Сергеевича.

– Пять тысяч? Нет. Только пятьсот.

– А в вашей записке стоит пятерка с тремя нулями!

Суворин сначала изумился, затем рассердился, потом разъярился и потребовал, чтобы преступный сотрудник явился к нему. Поняв, что наивный подлог не прошел, испуганный Г. предстал пред грозные очи издателя и с покорным видом стал выслушивать его обвинительную речь.

Конечно, если бы это было не внутренним делом редакции, а касалось взятки или мошенничества, совершенного на стороне, никакой обвинительной речи вообще не было бы. Старик просто выгнал бы Г. и исключил из состава сотрудников. Но в данном случае Алексей Сергеевич считал себя до некоторой степени строгим отцом, а Г. – до некоторой степени своим распутным сыном. И поэтому он громил его, как мог. Стучал палкой по столу, кричал. И затем дрогнувшим голосом воскликнул, сам, очевидно, изумляясь своей жестокости:

– А теперь – прочь с моих глаз! Убирайся к Борису Алексеевичу в «Вечернее время» и скажи, что я тебя туда перевел!

Несмотря на свой тяжелый характер, Алексей Сергеевич был по существу очень добрым и незлопамятным человеком. Характерно, например, его отношение к Амфитеатрову. Покинув «Новое время» и начав писать в газете «Россия», Амфитеатров стал поносить там Алексея Сергеевича, чтобы завоевать симпатии левой общественности. В 1902-м году, под пьяную ли руку, или в припадке радикального задора, написал он фельетон «Обмановы», в котором карикатурно изобразил Императора и некоторых членов Дома Романовых. Фельетон был слабый по форме, гнусный по содержанию, но автор достиг цели: получился всероссийский скандал. Несмотря на то, что газета «Россия» была закрыта, а номер с «Обмановыми» конфискован, фельетон в списках ходил по рукам, его все читали, о нем все говорили… Акции Амфитеатрова в левом лагере поднялись на необычайную высоту.

Но понятно, автору пришлось поплатиться за свою выходку. В административном порядке его выслали в одну из северных губерний.

И накануне отъезда Амфитеатрова к нему с визитом приехал Алексей Сергеевич. Забыв несправедливые нападки на «Новое время», участливо стал расспрашивать отъезжавшего, как он устроил свои дела и есть ли у него на зиму теплые вещи для жизни в ссылке.

– Да, есть фуфайка… Пальто… – сконфуженно отвечал растроганный Амфитеатров.

– Погодите, я что-нибудь у себя поищу… Суворин уехал домой и прислал своему политическому противнику великолепную шубу.

Старые сотрудники А. С. Суворина

Постепенно познакомился я со старыми соратниками А. С. Суворина – с Бурениным, с Геем, с M. М. Ивановым112, с Гофштеттером113. Сейчас я бы сказал, что это были люди среднего возраста; но тогда казались они мне глубокими стариками. Да и неудивительно. В наше время, теперь, все лица обоего пола до 60 лет считаются молодежью; совершеннолетие сейчас наступает приблизительно в шестьдесят пять лет, когда люди начинают ощущать свои годы. А в прежние времена – не то. Кто из нас, нынешних совершеннолетних, может без возмущения читать тургеневские «Записки охотника», где сказано: «Вошел старик, лет пятидесяти»? Как глупо и бестактно! Наверно, Тургенев сильно раскаивался в этом легкомысленном определении, когда доживал свою жизнь возле Парижа в Буживале.

Так вот, суворинская седая старая гвардия внушала мне не только уважение, но и некоторый страх. Держались все они как-то особняком от нас, молодых сотрудников, и редко удостаивали своими беседами. Тогда мне казалось, что они нас презирали; но теперь понимаю, что у них, наверно, что-нибудь болело в какой-нибудь части организма. Помню, например, жуткую картину, которую пришлось видеть в первые месяцы своего сотрудничества… Идет по коридору мрачный Богдан Вениаминович Гей, редактировавший отдел внутренних известий. Голова опущена, седая борода своим концом упирается в пояс. А навстречу ему легкой походкой, с жизнерадостным видом, движется молодой репортер К. Шумлевич114.

– Здравствуйте, Богдан Вениаминович! Как ваше здоровье? – учтиво спрашивает тот.

– Убирайтесь к черту! Какое вам дело до моего здоровья?

Впоследствии я убедился, что Богдан Вениаминович – добрейший человек, и что сердитым был не он, а его желчный пузырь. Но тогда мне стало страшно.

Суровым и необщительным казался мне и M. М. Иванов, известный музыкальный критик, гроза композиторов, дирижеров и солистов. Каковым он был в самом деле, я так и не выяснил: за несколько лет совместной работы в газете мы только обменивались словами «здравствуйте» и «до свиданья», что мало способствует проникновению в душевный мир собеседника.

А вот передовик по вопросам внутренней политики И. А. Гофштеттер оказался очень приветливым и разговорчивым. Он даже несколько раз пригласил меня к себе в гости в Финляндию. Однако, несмотря на приветливость и гостеприимство, я боялся часто навещать его. Считал он себя толстовцем, воспитывал детей по-толстовски и был вообще чудаком. В квартире царил полный хаос; мебель состояла из голых некрашеных столов, табуретов: умывался Гофштеттер из бутылки, которая была привешена веревкой к потолку и которую надо было толкать головой или рукой, чтобы из нее добыть тонкую струйку воды. А во время завтрака или чаепития в столовой каждый гость должен был соблюдать сугубую осторожность и проявлять напряженное внимание, чтобы не подвергнуться сбоку или сзади внезапной атаке детей. Они ждали, пока гость углубится в беседу, и с победными кликами сбрасывали гостя на пол, выхватывали из-под него стул, или вскакивали к нему на колени и дергали за нос. В нынешнее время эта толстовская педагогика, развивающая детскую самодеятельность и инициативу, широко распространена и в Западной Европе, и в Америке; но тогда, в эпоху отсталого воспитания, глубокие идеи Толстого только слегка проникали в русское общество.

Впрочем, после революции, когда русским интеллигентам пришлось опрощаться поневоле, без всяких толстовских рецептов, Гофштеттер потерял вкус к умыванию из бутылки, a дети выровнялись и стали симпатичными молодыми людьми.

Из старых сотрудников А. С. Суворина особое мое внимание привлекал Виктор Петрович Буренин, писавший под псевдонимом «Граф Алексис Жасминов». Во время поездки Алексея Сергеевича на балканский фронт в качестве военного корреспондента, Буренин заменял его на посту редактора и вообще был впоследствии одним из ближайших помощников. Виктор Петрович считался выдающимся литературным критиком; его фельетоны, помещавшиеся обыкновенно по пятницам, весьма нравились читателям своим едким тоном и беспощадностью ко всяким литературным фиглярам, которые в изобилии стали появляться уже с начала нашего века. Он стойко защищал русскую литературу от всевозможных новаторов и реформаторов модернистского, символистского и футуристического толка, чем, конечно, создал себе немало врагов.