Андрей Расторгуев – Дети Велеса (страница 89)

– Мать-то чем болеет? – Стас уже не держал парня. Просто сидел рядом с ним на прилавке.

– Не знаю. Доктор сказал, что она жить не хочет.

– Почему же твой доктор её в больницу не положит?

– Так он не настоящий доктор. Просто кличка у него такая. Волочёт немного в медицине, вот люди к нему и обращаются. А за это он продуктами берёт. Я ему тогда две банки тушёнки отдал. Больницы только при заводах, безработным туда никак не попасть, а меня по закону ещё нельзя на работу брать. Я ж малолетка. Так бы хоть я на завод устроился да мать смог бы в заводскую больничку определить как близкого родственника.

От упоминания закона Стаса передёрнуло. Что это за закон, если позволяет людям умирать в забвении, со слепым равнодушием игнорируя их беды. Полное отсутствие заботы о благе граждан; наоборот, эти самые граждане лишены элементарных условий для жизни. Население целого города ищет себе пропитание на помойке! Что же такого могло произойти с Россией, чтобы она превратилась в страну бомжей, управляет которой кучка богатеев, ревностно оберегающих созданные для самих себя островки благополучия и безопасности?

– Пошли. – Пырёв поставил парня на ноги и решительно подтолкнул к выходу.

– Куда?

– К матери твоей.

– Зачем?

– Тебе же продукты были нужны. Вот и отнесём ей. – Сняв с плеча набитую едой котомку, Стас тряхнул ею перед лицом подростка. Оценив объём сумки, Илья с недоверием и надеждой глянул на незнакомого дядьку и, больше ни о чём не спрашивая, повел его за собой по лабиринтам трущоб.

Поначалу шли окольными путями, прячась во дворах, избегая приближаться к широкой улице, ведущей к сиявшей разноцветными огнями части города. Здесь, по соседству от Центра, как пояснил мальчишка, можно легко нарваться на поисковый полицейский патруль или какую-нибудь банду в засаде, поджидавшую очередной транспорт, хотя точно никто не знает, когда и по какому маршруту он проследует. Километра через два стали передвигаться открыто, оказавшись в районе, где в домах ещё сохранились окна, местами заколоченные досками или затянутые полиэтиленовой плёнкой, а местами даже с уцелевшими стёклами. Некоторые из них были освещены, но явно не электрическим светом, а, скорее всего, пламенем свечи, лампады или в лучшем случае керосиновой лампы. Иногда попадались люди. Обычно стояли компаниями, греясь у костров, разведённых в металлических бочках, мусорных контейнерах, а то и прямо на земле, курили и негромко разговаривали. Попадались и одиночки, которые, завидев Стаса с мальчишкой, резко сворачивали с их пути, скрываясь между домами. Вся эта обстановка напоминала первобытный мир, ещё более дикий, чем тот, откуда перенёсся сюда Пырёв. Вот уж действительно каменные джунгли.

Илья завёл его в одну из пятиэтажек, выглядевшую в предрассветном мареве такой же безликой, как и прочие стоявшие поблизости дома. По замусоренному лестничному маршу они поднялись на третий этаж, минуя темные дыры брошенных квартир, откуда вместе со сквозняком доносился затхлый запах давно опустевшего человеческого жилья. На площадке третьего этажа одна дверь оказалась целой. Её поверхность, пусть даже изрядно ободранная, частично сохранила остатки некогда набитого дерматина с неровными обгорелыми краями и клочьями вылезшего утеплителя. Эту дверь Илья и открыл ржавым ключом, запустив Стаса.

В единственной комнате на полу возле стены валялась выцветшая кушетка без ножек с дырами и потёртостями на боках, из которых торчали пружины. У другой стены стоял старый покосившийся диван, а на нём под ворохом одежды лежала женщина, настороженно взирая на гостя. Если бы не этот взгляд, Стас непременно принял бы её за покойника, настолько худой и измождённой выглядела мать Ильи. Смертельно бледное лицо практически одного оттенка с растрёпанными седыми волосами. Посреди комнаты небольшой простенький стол, на нём пара грязных тарелок и кружка. Рядом на полу старое автомобильное сиденье с порванной обивкой. Вот и всё. Ни шкафов, ни комодов, ни вешалок, ни стульев, не говоря уже о такой бесполезной при полном отсутствии электричества вещи, как телевизор. Да, ещё у самого окна стояла железная печь «буржуйка», высунув через форточку конец изогнутой круглой трубы. Кухня, на входе в которую висело старое покрывало, была завалена всяким хламом, предназначенным, как видно, для растопки.

– Илюшенька, это кто с тобой? – прозвучал слабый, едва слышимый голос матери.

– Мам, этот дядя принёс нам еду.

Молча Стас водрузил на стол котомку, развязал и принялся извлекать из неё хлеб, сало, копчёное мясо, огурцы, варёные яйца, редиску, зелёный лук… Он и сам не знал, сколько всего съестного таскал с собой по прихоти Кощея и его исполнительного слуги. На маленькой столешнице уже не оставалось свободного места, а котомка опустела лишь наполовину. На секунду задумавшись, Пырёв снова завязал мешок и протянул его Илье со словами:

– Забирайте всё.

Оторопевший парень механическим движением ухватил котомку и только после этого оторвал голодный взгляд от поверхности стола, который в его представлении превратился в рог изобилия. Да так и остался стоять в обнимку с изрядно похудевшей сумой, благоговейно взирая на неё и ещё не до конца веря своему счастью.

– За что это нам? – тихо спросила женщина. – У нас же нет ничего. А Илюша пока мал совсем.

Похоже, на Земле ничто теперь не делалось просто так. Здесь больше не знали слова «даром», это понятие умерло слишком давно, и люди напрочь о нём забыли, благополучно похоронив. В нынешнее время всё имело свою цену. А коль нечем платить, на крайний случай имеется последний товар, всегда находящийся при тебе – ты сам. Вот мать и таращилась на сына с тревогой, напуганная мыслью, что он ради неё продался в рабство. Поняв это, Стас поспешил придумать разумное объяснение:

– Не бойтесь, Илья останется с вами. А это, – он показал на заваленный продуктами стол, – моя плата за снимаемое жильё. Я ненадолго остановлюсь у вас. Впрочем, если не хотите, то мне не составит труда снять угол в другом месте.

– Мам… – сын умоляюще посмотрел на мать.

Но та уже и сама успокоилась, прекрасно понимая, что такой шанс упускать нельзя. Постоялец в лице Стаса для них был даром небес, а дары, как известно, на дороге не валяются. И она, конечно, поспешила согласиться:

– Нет, нет, оставайтесь. Простите, я вас не сразу поняла. Будем рады уступить вам угол. Не знаю, понравится ли. Сами видите, здесь не так много места.

– Ничего, разместимся как-нибудь. Я вас сильно не стесню. Ну, Илья, чего столбом стоишь? Живо накрывай на стол, знакомиться будем. Меня Стасом зовут, а вас?..

У матери Ильи было на редкость красивое имя – Снежанна. Пырёв настоял, чтобы она «ради семейного пира» подсела к столу, и помог ей подняться. Женщина заметно оживилась, когда Илья закончил сервировать стол и вдвоём со Стасом придвинул его к матери. Во время еды она позволила себе пару раз улыбнуться. На это сразу обратил внимание сын, сказавший, что давно не видел её улыбки. В котомке нашлась фляга с хвалёным индийским чаем Кощея. Илья куда-то сбегал и притащил ещё одну кружку до пары к той, которая у них была. Разлив по ним чай, Стас торжественно вручил кружки женщине и мальчику, а сам пил прямо из фляги. Хотя напиток давно остыл, он и в таком состоянии вызвал немало восторга у хозяев квартиры, которым просто негде было его взять. Снежанна призналась, что почти позабыла вкус хорошего чая, а Илья никогда его толком и не знал.

– Дядя Стас, а ты бандит? – Вопрос мальчика прозвучал неожиданно, как выстрел.

Пырёв растерялся, не зная, что и сказать.

– С чего ты взял?

– А у тебя пистолет под курточкой и нож на поясе.

Глазастый парень. И что прикажете отвечать – нет, Илья, дяденька простой милиционер? Тьфу, теперь уже полицейский. После того, что он узнал о нынешней работе полиции, афишировать свою причастность к органам как-то не хотелось.

– Видишь ли, Илюха,.. – Стас, выгадывая время для размышления, неторопливо допил остатки чая, завинтил крышку на фляге и убрал её в мешок. – Дело в том… В общем нет, не бандит я. А оружие ношу так, для самозащиты. На всякий случай. Понимаешь?

– Угу, – с готовностью кивнул юноша, но глаза его говорили обратное: не хочешь, мол, не рассказывай, но я-то знаю, что ты бандит. Кто ещё в здравом уме будет таскать с собой столько оружия, рискуя быть расстрелянным за это полицейскими патрулями без суда и следствия? Коробило то, что мнимая причастность Стаса к бандитам вызывала в мальчишке неподдельный восторг и восхищение. О времена, о нравы!

Ну и ладно, пусть так. Стас решил, что с разговорами пора закругляться:

– Что ж, после сытного обеда не помешает и поспать. Где меня положите?

Положили его возле печки, покидав на пол в качестве подстилок всю зимнюю одежду, какая только нашлась. Получилось не очень мягко, но терпимо. Илья уложил мать, лёг сам на свою кушетку, и вскоре оба сопели, погрузившись в глубокий сон. Стасу спать не хотелось. За окном окончательно рассвело, и он просто лежал, наблюдая сквозь грязно-мутные оконные стёкла за проплывающими по небу облаками.

Явственно ощущая под спиной ворох всевозможных курток и пальто, а через них твёрдые доски пола, вдыхая тошнотворные запахи сильно запущенного жилья и чадящей индустрии, он одновременно осознавал себя неподвижно стоящим возле постамента в подвале у Кощея с зажатым в руке рогом Индрика. И та реальность, застывшая в сравнении с торопливо летевшим куда-то вдаль временем Земли, казалась ему гораздо ближе по духу, нежели воцарившаяся здесь атмосфера полного безразличия и разнузданного насилия. Не чувствовал он, как раньше, тот стержень народного единства, на котором издавна держалась Россия. Его изжили из этой страны, последнего оплота нормальных человеческих отношений, где при любом строе, будь то социализм, царская империя или реанимированный капитализм, люди были единой сплочённой семьей, способной сообща свернуть горы, покорить океанские глубины или освоить космос. Такой силище ничего не стоило перешибить хребет зарвавшемуся завоевателю, превратив его бесчисленную, оснащённую по последнему слову техники, хорошо обученную армию в толпу разбегающихся перепуганных тараканов. Теперь же каждый выживал поодиночке, рассчитывая лишь на свои собственные силы, так как не мог и не хотел рассчитывать на других. Если вернуться сюда ещё через год, то ничего кроме, пожалуй, развалин уже не застанешь.