Андрей Прусаков – Печать ворона (страница 29)

Через минуту привели Нагаева. Дембель был бледен и всклокочен. Навер-ное, только сейчас до него дошло, что домой он не поедет, а отправится в совсем иные места. Увидав Ивана, дембель глянул на него с нескрываемой ненавистью.

— Итак, — продолжил следователь, когда Нагаева усадили неподалеку от Ивана, — сержант Нагаев, что вы можете сказать о рядовом Воронкове?

— Это он сделал так, что я попал в Ильфата! — выкрикнул Нагаев. Кроме нена-висти, Иван увидел страх в его глазах. Нагаев его боится?

— Как он это сделал? — спросил следователь.

Нагаев исподлобья глянул на Ивана:

— Это он сделал! Я не виноват! Это он сделал! — повторял дембель.

— Что он сделал? Сержант, говорите четко и ясно!

— Он наслал этих птиц!

Офицеры переглянулись, а Иван почувствовал, как в кишки вбили ледяной кол. Холод пронизал до самых пят, и Иван невольно вздрогнул. От следователя это не укрылось. Он увидел нить, и следовало немедленно потянуть за нее.

— Ты понимаешь, о чем он говорит? — спросил Оврагин. Повинуясь внутреннему инстинкту, Иван покачал головой:

— Нет, — внутри все застыло. Холодный лед растворялся в гудящем круговороте мыслей. Птицы! На него напали птицы!!

— Под дурачка косишь, Нагаев? — следователь поднялся из-за стола. — Какие птицы? Ты был пьян! Вот и причудилось черт знает что! Но теперь-то ты понима-ешь, что надо отвечать за свои действия! Ты убил своего товарища, Нагаев! А пы-таешься заморочить мне голову какими-то птицами!

— Они клевали меня! — крикнул Нагаев, рванув на груди грязный китель. Иван увидел синяки и кровоподтеки. Капитан Оврагин улыбнулся:

— Ты был пьян. Вы с Мирзоевым подрались. Вот и синяки. А потом ты застрелил его.

— Я не хотел! Я не видел его! Там было темно, и те птицы налетели на меня! Я в них стрелял, а не в него!

— Это мы уже слышали. Плохи твои дела, Нагаев. Мало того, что пил на посту, подрался со своим товарищем и убил его, ты еще пытаешься уйти от ответствен-ности! Ты сам прекрасно знаешь, что никаких птиц не было!

— Я их видел! То есть не видел, а… я их слышал! Они клевали меня! Вот!

Оврагин покачал головой:

— Мне все ясно. Ты трус, Нагаев, если не хочешь отвечать за свои поступки! Будь мужчиной! Скажи, как все было.

— Это он их послал! Он с воронами разговаривает! Это все знают! У него и знак на груди есть! — крикнул Нагаев. — Посмотрите!

— Какой еще знак? — удивился следователь. Он посмотрел на Ивана.

— Что за знак?

— Не знаю, о чем он говорит, — проронил Иван. Он словно впал в дрему, одной частью находясь на допросе, другой же — далеко, где синь неба и свист крыльев, а свобода не иллюзия, а награда тому, кто посмеет…

— Воронков, снимите китель, — приказал следователь.

Иван нехотя оторвался от грез, поднялся, совершенно спокойно снял ремень и расстегнул пуговицы на кителе. Стащил майку. Следователь удивленно воззрился на отпечаток птичьей лапы:

— Это что такое?

— Родимое пятно.

Следователь пристально поглядел на Ивана. Иван встретил взгляд уверенно и расслабленно. Даже медицинская комиссия признала Печать за родимое пятно. Иван был спокоен. Он знал, что никто не поверит словам Нагаева. Поверить мог только тонувший на Вороновой Гати!

— Одевайся. Уведите его, — сказал следователь, кивнув на Нагаева. Он понял, что дальнейший допрос превратится в никому не нужный фарс. И так все понятно. В сказки про птиц-убийц и колдунов он, как работник военной прокуратуры и ком-мунист не верил и верить не имеет права.

Иван смотрел, как два офицера взяли Нагаева за руки и подняли с табурета. Дембель в последний раз огляделся, и его полубезумный взгляд остановился на Воронкове:

— Я знаю, что ты убил моего друга! Клянусь аллахом, когда я выйду, я найду и убью тебя!

В столовой стало тихо. Даже конвоиры замерли, ожидая от Ивана ответа. Он прозвучал незамедлительно и спокойно:

— Хочешь умереть — приезжай.

После того, как Нагаева увели, следователь повернулся к Ордину:

— От вас, майор, требуется предоставить подробные характеристики на Нагаева, Мирзоева и Воронкова. Я останусь здесь до вечера, думаю, вы успеете.

— Воронков здесь совершенно ни при чем, — удивленно сказал Ордин. — Во время происшествия он был в казарме. Вы же опрашивали дневальных.

— Это мне решать, — отрезал капитан, — кто при чем, а кто ни при чем. Кстати, предупреждаю: вы, как командир дивизиона, будете нести полную ответствен-ность за происшествие. Хотя на самом деле все просто: пьяный солдат застрелил своего товарища. Такое случается сплошь и рядом. Остается выяснить, случайно он это сделал или нет, то есть, был ли в его действиях умысел. Это важно для прокурора. Но странно то, что Нагаев упорно утверждает, что на него напали ка-кие-то птицы. И обвиняет рядового Воронкова, будто он их на него наслал.

— Это бред какой-то, — сказал Ордин.

— Согласен, бред сумасшедшего. Ну, а вот… любопытное пятно у Воронкова, что скажете?

— Необычное, конечно, — майор не знал, что еще говорить. Ну, похоже на птичью лапу, ну и что? Мало ли какие пятна бывают? Вон, во всех газетах про летающие тарелки пишут, а он, майор ПВО, охраняет небо двадцать лет, служил по всей стране, и никаких тарелок никогда не видел. Только на кухне.

— Думаю, Нагаев пытается закосить под сумасшедшего. И валит все на Воронкова, который, по показаниям дневального, из казармы не выходил. Странный способ отвести от себя вину, вам не кажется? — следователь задумчиво потрогал боро-давку на лбу. — В любом случае, его ждет психиатрическая экспертиза.

— А если его признают сумасшедшим?

— Тогда у прокурора будет вопрос к вам, майор. Как вы допустили, что психиче-ски неуравновешенного человека поставили в патруль и дали боевое оружие?

— А кто его в армию призывал? — спросил Ордин.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Земля. Небо.

Между землей и небом — война.

И, где бы ты ни был,

Чтоб ты не делал, -

Между землей и небом — война.

После несчастного случая с Мирзоевым оружейную комнату закрыли и опе-чатали, а в патруль заступали без автоматов, только со штык-ножом. На дивизион свалились комиссии и проверки, потом начались учения, и Иван целую неделю ос-ваивал новую армейскую специальность, отслеживая и захватывая воздушные це-ли. Время шло, дембеля увольнялись, в часть приехали новые солдаты, сплошь местные жители. Русских по-прежнему не присылали. Шевцов объяснил, что на-чинается сокращение и вывод войск из Узбекистана, и Иван обрадовался, надеясь, что его переведут в Россию, ближе к дому.

Но ничего не менялось. В один из майских дней капитан Колпаков взял Ивана с собой в бригаду. Нужно было привезти какое-то оборудование из ремон-та. Дела завершили быстро, а машина запаздывала, и капитан разрешил Ивану часок погулять.

Иван направился в свою бывшую казарму, надеясь увидеть Лешу-Художника или Санька и, наконец-то, поболтать по душам. Поднявшись по бетонным ступе-ням, вошел внутрь. На тумбочке стоял дневальный из молодых, Иван его не знал. Он повернул к вошедшему круглое простоватое лицо. Надо же, сюда еще призы-вали русских…

— Здорово, — сказал Иван. — Ломакина знаешь?

Молодой окинул солдата быстрым оценивающим взглядом, понял, что перед ним старший по сроку службы, и, вытянувшись, ответил:

— Нет.

— Как не знаешь? — удивился Иван. — Ломакина Лешу? Художника?

— А-а, Художника! — осенило молодого. — Знаю.

— Где он? Позови!

Дневальный замялся. Почесал веснушчатую щеку:

— В госпитале он.

— Почему в госпитале?

— Дембеля его отпи… — перехватив горящий взгляд Ивана, солдат запнулся.

— Когда?!

— Да неделя прошла…