Андрей Прусаков – Печать ворона (страница 22)
— Воронков, песню запе-вай!
Иван задумался и, услышав свое имя, остановился в замешательстве. Идущий за ним «черпак» Молдован больно наступил на пятку.
— Отставить! Взвод, стой! Раз-два!
Остановились. Немченко подошел к Ивану.
— Рядовой Воронков!
— Я!
— Головка от патефона, — проронил сержант. В строю засмеялись. Это позволя-лось лишь дедам. — Почему не поешь? Команды не слышал?
— Задумался, — ответил Иван.
— О бабах, что ли? В строю нельзя думать о бабах, — весомо произнес Немченко. — О чем надо думать в строю, Воронков?
«Идиотизм какой-то, — подумал Иван. — Вот что ему ответить?»
— В строю надо ни о чем не думать! — сказал сержант. — Солдат должен быстро и четко исполнять приказы командира, так что если я тебе говорю «запевай», ты должен тут же запеть! Все понятно?
— Нет.
— Что не понятно? — Немченко приблизился. Его испещренное шрамами рябое лицо выглядело не слишком дружелюбно. Говорили, что так его избивали деды, но несмотря на жуткие шрамы, Немченко никого не застучал, и в части его уважа-ли. А Иван не понимал, за что. В чем здесь доблесть, за что уважать? Промолчать невелика заслуга. Он и сам молчит…
— Какую песню петь, не знаю.
— Любую! Когда я говорю «петь», ты должен петь! Хоть «В лесу родилась елоч-ка»!
В строю снова заржали.
— Отставить смех! Взвод, шагом марш!
Сапоги дружно вдарили по плацу, разбрызгивая капельки воды из луж.
— Воронков, песню запе-вай!
— Теплое место, но улицы ждут отпечатков наших ног. Звездная пыль на сапогах. Мягкое кресло, клетчатый плед, не нажатый вовремя курок. Солнечный день в ос-лепительных снах!
— Группа крови на рукаве, — подтянул Художник. Он знал песню, в отличие от Тунгуса, неуверенно мычавшего отдельные слова. Черпаки подпевали вяло, дедам петь вовсе не полагалось. — Мой порядковый номер на рукаве!
— Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне не остаться в этой траве, — пел Иван. Его голос прорезал затхлую тишину военной части, рассекая душное небо, и под-метавшие плац солдаты уставились на него, замерев с метелками наперевес. — Пожелай мне-е-е удачи!
Закончив песню, Иван все еще слышал живой ритм музыки внутри себя. В голове мелькнула кощунственная мысль, что он спел лучше Цоя.
— Взвод! — сапоги застучали сильнее. — Стой! Воронков, будешь запевалой! Вольно, разойдись.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Солнце мое, взгляни на меня:
Моя ладонь превратилась в кулак.
И если есть порох, дай огня.
Вот так.
Служба текла медленно и вязко, ползла неторопливо и лениво, как объев-шийся удав, заглотивший и не спеша переваривавший Ивана и сотни тысяч таких же, как он. Поглощенные змеем думали, что через два года все кончится, что сис-тема переварит и изрыгнет их, но змеиный яд уже был в них, и отрава пропитала души.
Нет, мир не рухнул и даже не пошатнулся. Лишь душу Ивана расколола черная змеистая трещина, разделившая жизнь на «до» и «после». Он понял, что не останется прежним, и мир, когда-то цветной и радостный, приоткрыл изнанку, будто ножом вспороли арбуз, кажущийся спелым и сочным, но внутри оказалась зеленая зловонная гниль…
— Воронков!
Иван оглянулся. Позади стоял «дед» — маленький, круглолицый, мальчи-шечьего вида паренек с круглыми навыкате глазами. Звали его Веня. Это он когда-то угощал Ивана конфетами.
— Чего?
— Через плечо! — передразнил дед. — После отбоя зайдешь в ленинскую, понял?
— Понял, — сердце тревожно колыхнулось. В последнее время он чувствовал на-раставшее напряжение, словно на гитарной деке кто-то сильнее и сильнее натяги-вал струны. Еще немного — и от легкого удара они лопнут, а гитара превратится в ненужный хлам. Деды смотрели косо, разговаривали зло и грубо. Санька все еще был в лазарете, тянул дни, как только мог, только чтобы не возвращаться во взвод.
После отбоя Басмачный ушел, и в полутемном коридоре повисла тяжелая тишина. Потом задвигались люди, послышались приглушенные голоса. Идти сей-час? Пока Иван раздумывал, к кровати подошел Немченко:
— Вставай!
Иван поднялся, протянул руку к одежде, но сержант перехватил ее:
— Так иди!
В майке и трусах Иван вышел в коридор. Дневального не видно, наверно, уже стоит на стреме в дверях, охраняя негласную ночную жизнь.
В ленинской было темно, но почему-то играл проигрыватель.
— Кони в яблоках, кони серые, как мечта моя, кони смелые, — хрипел старенький динамик. Когда Иван вошел, музыка сделалась тише. Иван встал у стены и заметил сутулую фигуру Тунгуса, маячившую у светлого проема окна.
— Ваня, иди сюда, — раздался голос Леши-Художника.
Глаза постепенно привыкли, Иван увидел, что в комнате только его призыв.
— Зачем нас сюда позвали? — спросил он. Ему не ответили. Тунгус отошел от окна и, сгорбившись, присел на стол. Дверь открылась, в «ленинскую» зашли деды. Их было немного, всего пятеро. Последний плотно прикрыл дверь.
— Что, духи, совсем ох…ли? — в темноте не было видно, кто говорит, но по голосу Иван догадался. Стоявший ближе всех Тунгус загнулся от удара в живот, а Художник отлетел на пол. Две тени подступили к Ивану, он поднял руки, защищая лицо.
— Руки! — рявкнул кто-то. — Руки по швам! Смирно!
— Руки опустил, солдат! — гаркнул еще один. Почти все они собрались возле Ива-на. Он медленно опустил руки, понимая, что сопротивляться бесполезно. И полу-чил точный удар в солнечное сплетение. Воздух кончился и, задыхаясь, Иван по-валился на колени. Кто-то от души врезал по ребрам ногой.
— Эй, ногами не бить! — прикрикнул кто-то, вроде бы Немченко. — Следы оста-нутся.
Добродушно улыбаясь, вожди ленинизма покровительски взирали со стен, наблюдая, как дюжие молодцы избивали три скрючившихся на полу тела.
Ивана вздернули на ноги, и удары посыпались один за одним: в живот, грудь, по почкам… Он снова упал, краем глаза разглядев, как дед раз за разом припечатывал Художника к стене. Тунгус мотался как огромный гуттаперчевый столб, но не падал. «Повезло Саньку, — подумал Иван. — Пропустил самое инте-ресное…»
Потом духов свалили на пол. Лежа, Иван видел перед собой лишь несколько пар черных сапог, и узкую полоску света, пробивавшуюся под дверью из коридора. Туда бы, на свет…
— Слушать сюда! — произнес кто-то. — Если еще кто-то будет тормозить, или глазами зыркать… Будем каждую ночь учить! Всех! Все ясно? А тебе, Ворона? — дед наступил лежащему Ивану на руку. Иван застонал, пытаясь вытащить руку. Сапог больно давил на кисть.
— Понял, сука? Попал в ПВО — гордись, не попал — радуйся!
— Ладно, пошли, — сказал кто-то из дедов. — Он все понял. А не понял, будем п…ть, пока не поймет.
Дед убрал ногу, и Иван схватился за раздавленную кисть. Деды ушли.
— Пошли, умоемся, — сказал, поднимаясь с пола, Художник. — Урок окончен.
Словно в тумане, Иван поднялся на ноги и пошел за приятелем в туалет.
— За что нас били? — смывая кровь, спросил Иван. Леша повернул мокрое при-пухшее лицо:
— Для профилактики.
— Как так? — не понял Иван.
— Вот так. Даже если ты не тормозишь, все шаришь, как положено — все равно они будут нас бить.
— Зачем?
— Я же говорю: для профилактики. Чтобы не расслаблялся.