Андрей Прусаков – Печать ворона (страница 17)

Это случилось на следующий день. Ивана отправили в караул, и он целую ночь дежурил на контрольно-пропускном пункте. А когда пришел в казарму, то долго не мог найти Андрея. Все, кого он спрашивал, пожимали плечами, и лишь кто-то проронил: вроде ночью что-то случилось…

Потом взвод построили, и сержант Берзаускас, оглядывая подчиненных, прошелся вдоль строя и неожиданно сказал:

— Что, кому здесь плохо служится? Кто решил дедовщину развести?

Из казармы вышли еще несколько старослужащих-сержантов. Они встали рядом с Берзаускасом и впились глазами во взвод. Все они были старше, и выглядели гораздо взрослее Иванова призыва. Наверно, специально таких в сержанты отбирают, думал Иван.

— Вас все это ждет в войсках, — сказал один из сержантов, махнув рукой куда-то в сторону. — На хрена вам здесь это нужно, я не пойму?

— Короче, так, — сказал Волына, высокий худой украинец, командир первого взвода, которого за глаза называли «Жердина». — Узнаем, кто из себя деда строит — отхерачим так, что мало не покажется!

— Да-да, — саркастично проронили сзади. Иван обернулся и увидел Солнышкина, приятеля Джона.

— Итак, — сказал Берзаускас, — сегодня ночью избили рядового Телепанова. Он находится в медчасти с сотрясением мозга. Возможно, с переломом черепа. Пред-лагаю тем или тому, кто это сделал, добровольно выйти и признаться. Обещаю, что в этом случае мы накажем виновного в рамках устава, а не уголовного кодекса, то есть начальству ничего докладывать не будем.

Вот как… Значит, Андрей никого не заложил. Почему? Почуяв спиной взгляд, Иван оглянулся. Меж рядов колышущихся пилоток он разглядел довольно ухмылявшуюся физиономию Джона.

— Ах ты, сука! — расталкивая строй, Иван бросился к узбеку. С силой отпихнув вставшего на пути Солнышкина, он вцепился Джону в горло и повалил.

— Это ты его?! Ты его?! — повторял Иван, припечатывая голову Джона к асфальту. Ему было на все плевать: на строй, на сержантов и устав. Он хотел расквасить гаду голову, но занесенную для удара руку перехватил успевший вовремя Берзаускас.

— Воронков! Отставить!

— Всем стоять!! — заорали сержанты, бросившись разнимать дерущихся.

Ивана оттащили в сторону. Вырываться из рук дюжих сержантов было бес-полезно, и Иван медленно остывал, понимая, что теперь его ждет наказание. Ну и пусть! Пошли все к черту!

— В чем дело, Воронков? — спросил Берзаускас. — Ты понимаешь, что делаешь? В дисбат захотелось? За что ты его ударил?

Иван хотел возразить, что как раз ударить ему и не дали, но сказал другое:

— Это он Телепанова избил!

Сержанты переглянулись.

— Откуда знаешь? — спросил Волына. — Ты видел?

— Не видел, — сказал Иван. — Но знаю!

— Так ты можешь и про нас сказать, что мы Телепанова избили, — возразил Берзаускас. — А ты что скажешь? — спросил он Джона.

Узбек недоуменно покрутил головой:

— Не знаю, что он кидается! Никого я не трогал, — глаза Джона сжались в черные непроглядные черточки.

— Воронков, два наряда вне очереди, — вынес вердикт Берзаускас. — Это для на-чала. Все, разойдись.

Этим же вечером, построившись на поверку, Иван услышал за спиной сдав-ленный шепот Солнышкина:

— Воронков! Слышь? После отбоя зайди в сушилку, разговор есть.

Иван молчал, обдумывая создавшееся положение. Идти стремно и глупо, не идти — позорно. В спину несильно толкнули:

— Слышь, нет? Понял?

— Понял, — ответил Иван, не оборачиваясь. Андрюхи нет, придется разбираться самому.

После отбоя он лежал под одеялом, ожидая, пока все заснут. Где-то далеко в коридоре горела лампочка, освещая скрюченную фигуру дневального, прикор-нувшего на тумбочке. Вторым дневальным был Джон, его не было видно. «Глупо играть по их правилам. Точно так они расправились с Андрюхой, а ведь он каратэ занимался, в отличие от меня, — думал Иван. — Все равно, рано или поздно, они меня достанут. А не приду, раззвонят, что я трус». Решив, что пора, Иван скинул одеяло и поднялся. Сердце колотилось, волнами гоня адреналин. Одевшись до пояса, Иван вышел в коридор. «Если попадется сержант, скажу, что иду в туалет», — подумал он.

Он поравнялся с дремлющим дневальным, тот мигом вскинул на него выпученные сонные глаза:

— Тебя там ждут, — сказал боец, кивнув на двери сушилки.

— Знаю, — Иван открыл дверь и вошел. Сушилкой называлась комнатушка с се-рыми облезлыми стенами, единственным окном и висящими вдоль него многочис-ленными веревками, на которых развешивалось влажное, после стирки, белье.

В комнате было пусто, лишь в углу у батареи стояли чьи-то сапоги, да у стены валялась куча старых, используемых в качестве ветоши, «хэбэшек». На по-толке унылой грушей висела одинокая тусклая лампа.

Джон стоял у стены вместе с Солнышкиным и Щепой — костяк «конторы» в сборе. Похоже, Щепа был типичной шестеркой, но амбиции из него перли, словно работал он на самого Дона Корлеоне.

— Пришел, да? — проговорил Джон, не спеша отрываясь от стены. Иван не ответил, остановившись перед троицей. Было страшно, но несмотря ни на что, надо гнуть свою линию и не сдаваться. Так в раннем детстве Ивана учил дед, давно умерший — но советы его всегда подтверждала жизнь.

Они стояли, как боксеры на ринге. Узбек зыркал в глаза, и Иван чувствовал, что не может вынести этот ненавидящий животный взгляд. Так звери смотрят на добычу, и именно таким взглядом Джон ломал волю ребят. Иван вспомнил совет приятеля на гражданке. Друган занимался боевым у-шу, или чем-то в этом роде, и научил Ивана смотреть на противника «рассеянным» взглядом, словно бы в глаза, но не концентрируя взгляд на зрачках противника, а внимательно следя за его конечностями. Таким взглядом можно смотреть сколь угодно долго, и «переглядеть любого». Джон не выдержал первым.

— Крутой, рокер, да? — сказал он, отступив на шаг. — Если такой крутой, зачем стучишь?

— Кто стучит? — не понял Иван.

— Ты стучишь! — из-за спины раздался голос Щепы. — Кто перед всеми Джона застучал?

— Я не понял, — растерялся Иван. Он не понимал, о чем речь.

— Чё ты не понял? — вновь подступил Джон. — Ты сержантам сказал, что я Тел-панова ударил! Все это слышали! Значит, ты — стукач!

— Я не стукач! — нервно проговорил Иван, понимая, что в чем-то они правы, но ведь…

— А что, это не ты сделал?

— Тебе скажи! — осклабился веснушчатый Солнышкин. — Сразу стучать побежишь!

— Не побегу! — Ивана раздражал этот бессмысленный детский разговор, типа «верю, не верю». — А ты боишься признаться? Тогда, если я — стукач, то ты — трус!

Джон едва не подпрыгнул от злости. Он подступил, сжимая кулаки:

— Тогда давай уговор! Если ты мужик, дай слово, что не застучишь! Ты мужик?

Ивану стало смешно. Эти приблатненные игры напоминали детский сад.

— Я мужик, — подтвердил он. — А если ты мужик, сознайся, что это ты… Телепанова.

Возникла пауза. Джон молчал, раздумывая.

— Да, я! — наконец, признался он. — И что теперь? — он вызывающе выкатил нижнюю губу. Ивану жутко как захотелось приложиться по ней, но воспитание не позволяло бить первым.

— Теперь я знаю, какое ты дерьмо! — проговорил Иван. Впервые в жизни он по-чувствовал настоящую ненависть. Он ненавидел это скуластое узкоглазое лицо, ненавидел эту притворявшуюся человеком тварь.

— Тогда давай разберемся, как мужики, — недобро скалясь, предложил узбек. — Сейчас. Согласен, рокер?

Иван кивнул. Делать нечего. Разговор подошел к логическому финалу. То есть выяснению, кто есть ху.

— Щепа, держи дверь! — скомандовал Джон. Дверь в сушилку не закрывалась, Щепкин плотно притворил ее, и держал, ухватившись за ручку двумя руками.

Иван не знал, будет ли Джон драться с ним один, или ему поможет Солнышкин, занявший позицию в одном из углов, но временная рассеянность едва не стоила пропущенного удара. Нога Джона мелькнула перед самым носом, и Иван чудом успел уклониться. Узбек махал ногами, как мельница крыльями, но Иван то блокировал, то уходил от ударов, пятясь к стене. А когда отступать стало некуда, сделал короткий выпад и ударом кулака в живот осадил зарвавшегося узбека. Пропустив удар, тот на мгновение согнулся, но тут же отпрыгнул в сторону, не позволяя добить себя. Иван понял, что драться тот умеет. И пожалел, что не занимался ни борьбой, ни боксом. Опыт в таких делах в армии просто необходим. И маменькиных сынков ждет незавидная участь…

Отдышавшись, Джон ринулся в атаку. Кулаки узбека замелькали в воздухе, град ударов обрушился на Ивана, который сначала парировал, но потом, озверев от боли, отчаянно замахал руками, и разведывательный дистанционный бой мгновенно перерос в жестокую уличную драку, где пощады нет, и дерутся, пока есть силы. Стены сушилки мелькали перед глазами, Иван не разбирал, где верх, где низ, в голове взрывались бомбы, сознание плыло, но он механически двигал потерявшими силу руками, отвечая ударом на удар…

Он упал и не видел, как двери сушилки распахнулись, и державший их Щепа вылетел в коридор. Иван успел разглядеть, как ввалившийся внутрь двухметровый Волына с ходу зарядил Джону в торец, и тот рухнул рядом с ним — но мозг констатировал это без всякого удовольствия. Сержанты вытолкали всех из комнаты, а Берзаускас помог ему подняться.

— Ты второй раз устраиваешь бардак, — серые глаза старшего сержанта смотрели строго и проникновенно. — Я же вижу: ты нормальный парень, Воронков. Зачем ты усложняешь себе жизнь?