Андрей Прудковский – Дхана и иные миры (страница 23)

— Ну, а если мы купим эту землю, то сможем выращивать урожай и кормить больных.

— Нет, не сможем. Нет у нас денег, чтобы покупать землю, нет у нас денег, чтобы платить работникам, которые будут обрабатывать её.

— А если мы предложим фермерам продать нам землю за нулевую цену. Но пусть они продолжают жить на своей земле, только отдают нам половину своего урожая. Перед государством — они будут нашими работниками, а оставшаяся половина урожая — будет их зарплатой. Так выйдет?!

— Ой, девочка! Кажется, ты нас спасла! Так должно выйти! Больница имеет право на подсобное хозяйство, которое не облагается налогом!

Всё вышло, как мы задумали. Больные были сыты, а фермеры довольные остались жить в своих родных домах. Так я впервые помогла маме в её трудной работе.

Второй раз мне удалось помочь маме Вале, когда возникла проблема с прикормом детей в яслях. Ведь у нас не было больше денег, чтобы покупать в городе детские смеси, как раньше. Но эта проблема была мне, как женщине Дханы прекрасно знакома. Я сделала состав из четырёх жидкостей, как это делали женщины Дханы, и напоила им всех грудничков в яслях.

— Теперь, — сказала я маме Вале, — можете кормить их чем угодно, они усвоят любую пищу, лишь бы её не надо было жевать. Мама Валя очень удивилась, когда это оказалось и в самом деле так, и попросила объяснить ей, как я это сделала. Я ей всё рассказала. Она была в восторге, и тотчас отдала моё «лекарство» в лабораторию на исследование. Что уж они там с ним делали, — я не знаю, но в результате через год наладили производство жидкости для новорождённых и стали продавать её в другие больницы, где были похожие трудности с питанием детей.

У мамы Вали было и ещё одно горе, о котором она никому не говорила, — не было известий от Радека. С первоначального адреса пришёл ответ, что курсант Котлованов убыл в госпиталь, причём ничего не сообщалось о том, чем он болен. С трудом узнав адрес госпиталя, где лежал Радек, мама Валя получила сообщение, что Радек переведён по адресу такому-то. Но с данного адреса ответили кратко, что новобранец Котлованов убыл, без объяснения куда и почему. С тех пор прошёл уже год, и не было никакого средства узнать, что с Радеком, жив ли он? И вдруг пришла телеграмма: прилетаю такого-то, встречайте, Радек.

Я как раз дошила своё красное платье. Была жаркая солнечная погода, которая иногда бывает в конце апреля перед майским похолоданием. Я набросила лёгкую мохеровую шаль поверх платья и вместе с мамой Валей отправилась в город на аэродром. Долго ждали самолёт, который опаздывал на два часа, затем вглядывались в поток приезжих, но Радека всё не было… Вот и прошёл последний… Ещё постояли минут пять… Видно, произошла какая-то ошибка. Уже собираясь уходить, мы увидели вдали на поле каталку, на которой везли раненого или больного. Солдат, который вёз каталку и был наш долгожданный Радек. Мама бросилась к нему на шею, а мой взор был прикован к тому, кто лежал на каталке… Неужели! Пётр! Я узнала его черты. Тихо подошла и тихо покатила каталку дальше. Он смотрел на меня и молчал. Слова были не нужны. Я смотрела и смотрела в его прозрачные серые глаза с чёрными точечками зрачков. А вокруг нас вращался мир. Подплыла площадь с санитарной машиной, затем за окном помчалась дорога, в конце которой из-за поворота вынырнул наш родной больничный посёлок…

И опять я жила полной жизнью: переживала, надеялась, одна операция, затем другая. Каждую свободную минуту я проводила у его кровати. Слова нам так и не понадобились: достаточно было ему подумать, и я видела его мысли, как цветной нескончаемый фильм. По моим глазам, улыбкам, слезам он видел на моём лице отражение своих мыслей.

Через два месяца он впервые встал на ноги, после этого выздоровление пошло семимильными шагами. Он мечтал о будущей прогулке и я тоже. Впереди было счастье, а за ним неизвестность. Я знала, что он обязан скоро вернуться к месту своей службы, так что на счастье мне полагалось лишь несколько дней. Но счастье нельзя мерить днями!

Но вот и настал наш день. Я была в своём красном платье, он — в парадном чёрном мундире с золотым орденом на груди. Мы прошли по всему нашему посёлку, поели мороженого, посидели в кафе, зашли в кинотеатр, но что там показывали, — не помню: весь сеанс мы целовались. К вечеру мы очутились на танцплощадке. О танец — слияние мыслей и движений, с ним и с музыкой! Наверное, все смотрели на нас, так слаженно и легко мы танцевали в тот вечер. Он был неутомим, я — тоже. Мы ушли не раньше, чем замолкла музыка.

А потом была моя комната. Я скинула пыльное, усталое платье и закрыла глаза. Он целовал меня сначала в губы, затем всё ниже и ниже. Каждый поцелуй расцветал на моём теле, как красная роза. Одна, другая…, но вот что было странно. Перед моими закрытыми глазами одна за одной вспыхивали розы его поцелуев, но цвет этих роз становился всё темнее по мере того, как поцелуи его спускались ниже. Последний поцелуй вспыхнул совсем чёрной розой, — и я очнулась. Это что-то значит! Я должна разобраться!

— Пётр! Одевай меня обратно!

— Я тебя обидел?!

— Нет! Дело не в этом! Одевай меня и продолжай целовать! Я должна нечто понять!

Я опять закрыла глаза и расслабилась. Внутренне я улыбалась. Пусть-ка попробует правильно одеть все мои женские причиндалы, которые он так легко и легкомысленно с меня сорвал. По мере его стараний поцелуи его становились всё светлее, последний, совсем розовый поцелуй в губы, в глаза…

— Хорошо справился!

— Но у нас всего пару дней, а там я уезжаю.

— Ничего, мы успеем! Я должна родить тебе дочку! Я её видела во сне! А сейчас оставь меня одну! Я должна понять,… здесь есть некая странность…, которую я, быть может, пойму этой ночью.

Он ушёл, а я легла и с опаской стала ждать сон. И сон пришёл. Я увидела красивый южный город.

— Что это за город? — спросила я.

И голос сна ответил мне название города.

Я видела вокзал, поезд и его. Улыбки, смех, дружеские объятия с теми, кого он оставил там на юге. Я с ревностью смотрела на их счастливые лица. Эта была его жизнь, в которой мне не было места!

Тем временем все погрузились в автобус. И вот мимо понеслись слепые улицы восточного города, затем сады, виноградники, пустыня. Затем река, мост…

А вот после моста я вздрогнула от ослепительной вспышки и проснулась. С трудом мне удалось опять уснуть. Опять я увидела реку, мост и разбитый автобус на краю дороги. Он лежал рядом с дымящимся колесом и не двигался, а рядом лежали все его друзья…

Следующий день я вспоминаю, как самый ужасный день моей жизни. С вершины блаженства я провалилась в какую-то чёрную мрачную яму. Я даже не хотела его видеть! Я отпросилась с работы и молча билась о стены своей ненавистной комнаты. А ночью опять приснился этот ужасный сон.

На следующий день я опять не хотела его видеть, но он выломал дверь моей комнаты.

— Я уезжаю послезавтра. У меня уже куплен билет.

— На поезд?!

— Да! Ты читаешь мои мысли?

— Нет! Но ты не поедешь на поезде! Сдай железнодорожный билет, полетишь позже, но только не на поезде! Возьми билет на самолёт. Так мы выгадаем ещё три дня вместе.

Пётр был ошеломлён моим напором, но, подумав, — согласился.

— Это мне будет стоить бутылки коньяка, — смеясь, сказал он загадочную фразу, и почему-то я увидела в его глазах лицо моего брата Радека.

А потом мы опять целый день гуляли вместе, но к ночи я его прогнала. Мне нужно было видеть очередной сон. И он пришёл, мой третий вещий сон!

Он пришёл в гуле самолётных моторов, в сутолоке нашего городского аэродрома. Вот я последний раз целую его в губы. Вот я стою за оградой и смотрю, как медленно разбегается огромная машина и вдруг уходит в прозрачную синеву. Во сне многое можно, и я раскрываю руки и лечу, лечу вслед за любимым… И вдруг — удар! И я оказываюсь на полу довольно далеко от кровати. Неужели я во сне летала по комнате?

Потирая ушибленное колено, ложусь опять. Отключаюсь от себя и думаю только о нём. И опять приходит сон. Только теперь меня нет, а я вижу только его. Он печально смотрит в окно на проплывающие облака. Но вот, облака уплывают вверх, самолёт снижается и тут… удар! Все пассажиры катятся по проходу. Ещё один удар! Огонь! И опять я вижу знакомый мост, берег реки, дорогу, только вместо автобуса — разбитый самолёт, и моего милого, неподвижно лежащего среди дымящихся обломков.

Я опять в ужасе проснулась. Что же делать?!

— Радогаст! Радогаст! — позвала я в полном отчаянии.

— Да, моя маленькая девочка.

— Я уже не маленькая, и уже не девочка. И у меня вполне взрослые проблемы.

Я рассказала Радогасту о своей любви и о своих пророческих снах.

— Ничем не могу помочь. — ответил мне Радогаст. — Несмотря на все мои сверхвозможности, я ведь не волшебник. Если Бог решает пресечь путь человека, а твой случай, похоже, именно такой, то я ничего не могу с этим сделать.

— Но зачем Богу убивать моего любимого?

— Я не знаю точно, но могу предположить. Ведь он у тебя профессиональный военный — иными словами, профессиональный убийца. Каждая душа, если она не совсем пропащая, имеет некую меру грехов, превышать которую Бог не позволяет. Если мера превышена, то человека весьма сложно спасти от неминуемой смерти.

С этими словами Радогаст отключился. В ярости я набросилась на своё красное платье и разорвала его в клочья. Это меня немного успокоило. Скоро придёт Пётр, а я опять не готова его видеть. Куда же мне деться? Машинально, я надела своё скромное рабочее платье. Куда-то надо идти. Но на работе я уже оформила недельный отпуск — там делать нечего. Ноги сами понесли меня в церковь. Как же я давно здесь не была. Было раннее утро, ещё никого не было, только незнакомый мне батюшка ходил вдоль стен и стряхивал с икон невидимую мне пыль. Я поставила свечку перед иконой Божьей Матери и застыла в скорбном молчании…