Андрей Посняков – Власть шпаги (страница 44)
Крепости! Вот то-то и оно! Не рисунок вовсе, а целый план. Вид сверху, вроде как с высоты птичьего полета или с какой-нибудь горы. Эх, хорошо — ночи в июне светлые, «белые», видно все. Пусть не так, как днем, но разглядеть можно, тем более сейчас, уже под утро.
Возбужденный неожиданно пришедшей в голову мыслью, Бутурлин еле дождался утра и, как только пропели петухи да замычали коровы, тут же спустился в светлицу, где, дожидаясь хозяина, уселся у печки, покрытой желто-синими изразцами. Да уж, зажиточно жил Алатырь, ничего не скажешь! Так ведь на торговом-то пути. Ежели б еще шведы налогами да податями не примучивали… Если бы!
Относительно гравюр Татарин подтвердил — да, мол, есть такая мода. Ниен тоже рисуют, Ниеншанц-крепость или по-русски — Канцы. В Спасском вряд ли такое есть, а вот в самом городе в богатых домах точно что-то подобное сыщется. Никита Петрович не скрывал радости — хоть что-то прояснилось, хоть какой-то появился план. План ради получения плана, так вот!
Теперь дело оставалось за малым — походить по зажиточным ниенским домам да поглазеть на стены. И придумать, что делать с гравюрами дальше? Перерисовать или просто-напросто выкрасть?
Ага, походить! — усевшись на крыльце, охолонул сам себя лоцман. Кто ж невесть кого в чужой дом пустит? Как-то туда надо попасть… забраться, что ли? Или вон, послать отроков?
За дальним лесом, за густым сосновым бором, показался золотистый край солнца. Вытянулись, потянулись от забора и построек длинные темные тени. Ходили по двору работники, таскали дрова, разжигали печи в летней кухне да в дощатой риге — посушить сенца. Потянулся по двору, уходя в небо густой синеватый дым.
Дым…
— Эй, Флорка! Флориан, тебе кричу. А ну-ка, поди сюда, парень, — увидев вышедшего на двор мальчишку, по-немецки закричал лоцман. — Да, да, подойди.
Подбежав, отрок вежливо поклонился:
— Звали, господин?
— Звал, звал… Скажи-ка, тебе трубы чистить не приходилось?
— Какие, господин, трубы? — не поняв, переспросил оборвыш.
Бутурлин усмехнулся:
— Да которые в каминах, в печах.
— А-а-а! — воссиял глазами Флор. — Не, не приходилось. Но всех трубочистов знаю. А что?
— А то! — рассмеявшись, Никита Петрович довольно потер руки. — Давай, зови сюда всех: Игната, Леньку. Не-е, трубы чистить вам не надо будет. Просто походите по домам — наниматься. А сами по стенам глазейте, ага!
Сэр Томас Кинемонд, шотландец, волею его величества короля Карла Густава коменданта крепости Ниеншанц проснулся нынче рано и, сделав обязательную выволочку слугам, пил утренний кофе в компании своей дородной супруги и двух дочерей-подростков. Коренастый, с вытянутым мосластым лицом и лихо закрученными усами, сэр Томас был нынче одет по-домашнему — в длинный атласный халат, называемый шлафроком, вошедший в моду совсем недавно, с легкой руки юного французского короля Людовика.
Лично намазав хлеб желтым коровьим маслицем, комендант лениво беседовал с домочадцами, одновременно просматривая рапорта, доставленные утром специальным курьером. Просматривать приходилось внимательно: ввиду присутствия в крепости высокого начальства — самого генерал-губернатора Горна — нужно было немедленно реагировать буквально на каждую мелочь, изображая самое искреннее усердие в несении службы.
— А это хлыщ с напомаженным щеками, он-то зачем приехал? — мадам Кинемонд, допив кофе, самолично налила себе еще одну чашку из надраенного до блеска кофейника.
— Ты про Мернера? — поднял глаза комендант. — Так он из Дерпта.
— Вот! Из Дерпта! — супруга сэра Томаса наставительно подняла вверх указательный палец. — А какого ж дьявола он сюда приперся? Небось, тебя собрался подсидеть?
— Ну, ты сравнила — Дерпт и Ниен! Хотя… Ниен-то побогаче будет, да. И поспокойнее.
— Поспокойнее? Это с этими-то русскими под самым нашим боком поспокойнее?
Дородная госпожа комендантша явно разволновалась, даже чуть было не пролила кофе на белоснежную скатерть, покрывавшую стол.
— Да уж, не только с русскими… — согласно кивнув, сэр Томас возмущенно взмахнул желтоватым бумажным листком — жалобой. — Вон, что пишут. Некий герр Бойзен, негоциант из Риги. Жалуется на нападение пиратов!
— Пираты! — разом ахнули дочки. — У нас?!
— У нас, у нас, — начальник крепости раздраженно покивал. — Дожили! Купец пишет, пираты напали прямо в дельте! На двухмачтовом судне. О! Кто-то из разбойников прикинулся лоцманом и посадил его корабль на мель!
— Лоцманом!
— На мель!!!
— Вот ужас-то!
— И все купеческое добро — разграбили! — хмыкнул сэр Томас. — Все унесли, до последнего гвоздика. Так купец и пишет, ага. Мол, посадили на мель его хольк…
— Хольк! — мадам комендантша жахнула ладонью по столу и громко захохотала, колыхаясь всем своим грузным телом. — Хольк! Ну и прощелыга этот твой купчина.
— Прошелыга? А что? Что такое?
— Ты знаешь, какие трюмы у холька, милый? Не знаешь. А я — знаю! Недаром мой папенька шкипером был. Так вот! Трюмы у холька очень и очень вместительные. Весьма! Туда целое стадо коров влезет, между прочим.
— Так ты хочешь сказать…
— Да! Не все у купца эти пираты вывезли, не все. Да, может, и не было никаких пиратов. Пьяный лоцман завел корабль на мель да сбежал — эка невидаль!
Выдав сие безапелляционное заявление, мадам Кинемонд вновь потянулась к кофейнику:
— Остыл уже… Марта! Да где там тебя носит? Марта! А ну-ка, сделай нам горяченького…
— Папенька, — подала голос одна из дочек, пухленькая, с удивительно милым, усыпанным веснушками, личиком. — А вдруг и правда — пираты? Русские, да?
— Ага, как же, русские! — насмешливо скривился комендант. — Куда им! Если это и пираты, так это датчане — точно… Ого! Вот еще рапорт. Какие-то неизвестные люди угнали с верфи господина Свенсона недостроенное судно.
— Недостроенное? — дочки и их дородная матушка недоверчиво переглянулись. — А зачем красть недостроенное? Да и как?
— Ну, оно уже на воду было спущено, — пояснил сэр Томас. — Только без парусов. Так пишут.
— Так, верно, это русские!
— Может, и русские. А может… Да сами знаете, тут ведь кого только нет! Ага… — допив остывшее кофе, комендант перебрал оставшиеся бумаги. — Кажется, последнее. Да. Некий герр Герхард фон Ванзее, суб-лейтенант. Мой непосредственный подчиненный…
— А это тот молоденький! — услыхав знакомое имя, тут же оживились дочки.
— Хм… молоденький. Тот еще прощелыга, между нами говоря!
— Да у тебя, Том, как послушаешь — все прощелыги!
— Ну, так ведь так оно и есть! Этот вон, проявляет бдительность… Мол, русского шпиона узнал! Этим немцам, знаете ли, везде русские шпионы мерещатся. Нет, вы только послушайте, что пишет! Он и его знакомый, некий Антон Байс, негоциант — тот еще фрукт, между прочим! Опознали… Опознали!.. в таверне «Три короны» некоего Никиту Буту… Бутю-р-ли-на… черт бы его… лоцмана. Между прочим, повешенного в прошлом году в моей крепости!
Мадам опрокинула на скатерть только что налитую служанкою чашку:
— Как это — повешенного?
— Да так! — побагровев, сэр Томас двинул кулаком по столу, так, что вся стоявшая на нем посуда подпрыгнула, жалобно зазвенев. — Так и пишет — повешенного! Мол, не того тогда повесили, помогли сбежать. А вы говорите — не прощелыга!
— Чушь какая-то, папенька!
— Вот и я полагаю — чушь! В таверне-то, с пьяных глаз, и не то еще увидишь. Бывали случаи… Да я не про себя!
Вздохнув, комендант взял салфетку и вытер выступивший на лбу пот:
— И все ж таки придется служебную проверку проводить. Ох, придется!
— По верфи?
— По висельнику! Эх, если б не генерал-губернатор… Эх!
Парни обрядились, как положено. Черные кафтанишки, на плечах — смотанные веревки с гирьками. Еще и лица в саже запачкали — настоящие трубочисты. В доме Алатыря Татарина, кстати, сыскалась не только бумага, но и графитный нюрнбергский карандаш! Алатырь все же работал на верфи!
Сойдя с парома, пошли себе, весело насвистывая, на центральные улицы, где располагались шикарные дома богачей. На Королевский, на Средней, на Выборгской домики стояли, словно с картинки, этакие разноцветные, облитые глазурью, пряники! Узенькие — по фасаду в два — три окна, трехэтажные, с вычурными горбатыми крышами. Вот ярко-синий, а вот — малиновый. Рядом — красный, зеленый, желтый. Встречались и менее яркие цвета — охра да палевый. Красиво — не оторвать глаз. Вот и парни засмотрелись, даже Флориан, хотя уж ему-то, казалось, и незачем — все же местный житель, ага.
Тихвинцам — Леньке с Игнатом (впрочем, каким тихвинцам — деревенским!) в диковинку было, что дома — каменные! — вот так вот, рядком стоят, на улице прямо! Никаких тебе заборов, собак — просто стучись да входи в дверь. И дворы все — за домами, сзади. Невидаль!
Встав у небольшого каменного крылечка первого же — на углу — дома, ребята переглянулись, и Флориан настойчиво постучал в дверь начищенной до золотого блеска тяжелой бронзовой ручкой.
— Трубы прочистить не надо ли?
Открыла, похоже, сама хозяйка — молодящаяся особа лет тридцати, одетая в глухое темно-бордовое платье из набивной мануфактурной ткани. Каштановые волосы женщины были расчесаны и заплетены в косу, уложенную на затылке в виде короны. Снизу оставались две завитые пряди, на лоб же ниспадала небольшая начесанная челка, немножко высветленная или просто выгоревшая на солнце. Узкое личико казалось вполне симпатичным, даже несмотря на слишком длинный нос.