Андрей Посняков – Власть шпаги (страница 34)
— А вот Варосонофия-дьякона чтой-то не видать, — перекрестившись, промолвил Бутурлин — не громко, но и не особенно-то и тихо, так, чтобы хорошо расслышали стоявшие рядом прихожане.
Обернулось сразу двое — здоровенный детина в кургузом грязно-зеленом зипуне, явно крашенном настоем крапивы, и благообразный мужичок лет сорока, невысокого росточка, облаченный в длинный суконный кафтан с забранными сборкою рукавами.
— Тебе, мил человек, зачем Варсонофий-то? — тихо поинтересовался мужик.
— Так… — с видимым безразличием Никита Петрович пожал плечами. — Поклон с Тихвина просили передать. Один чернец…
— Поклон, говоришь?
Мужик понизил голос, быстро осмотрелся по сторонам и, наклонясь к самому уху Бутурлина, прошептал:
— Нету Варсонофия-то. Уж второй год, как нету. Свеи его того, вздернули…
— Господи-святы! Вздернули… Да за что ж?
— То-то и оно, что ни за что! Оговорил кто-то.
Второй любопытствующий — детина — поспешно отвернулся, едва только встретился глазами с взглядом Никиты. Отвернулся, как показалось лоцману, с какой-то уж совсем излишней поспешностью, и с деланым безразличием принялся колупать зашитую досками стену, время от времени косо поглядывая на лоцмана. Косо и, как, наверное, полагал сам детинушка — незаметно…
Ага, незаметно! Ну да, как же.
— А Алатыря Татарина где мне сыскать?
— Так дома у себя, — повел плечом мужичок. — Он в Ниене, на верфях, в работниках. Бывает, не всегда к вечерне успевает. Работы там мно-ого. Кораблей строится — у-у-у!
Количество строившихся на ниенских верфях кораблей, к слову сказать — тоже чрезвычайно интересовало воеводу.
— На Новгородской изба его. Отсель недалече.
Отстояв вечерню, прихожане, прикладываясь к руце священника, покидали собор. Вышли наружу и Бутурлин с компанией, направляясь к лошадям и верному Леньке, рыжие вихры которого маячили неподалеку, на Торге.
Народ, коего, казалось, еще недавно было великое множество, прямо на глазах таял, расходясь по домам. Да и что еще делать ближе к ночи? Завтра предстоял новый день — тяжелая работа, дела… Разве что стайки молодежи — этим-то хоть бы что! — потянулись к заводям, к речке.
— Эти, мелкие — за рыбой, — бегло прокомментировал Петруша. — А те — постарше — на беседу, на плесо. Песни до утра петь, байки травить да девок тискать! Хор-рошо.
— Да, дивья, — Бутурлин усмехнулся и, отвязав лошадь от телеги, вскочил в седло.
«Дивья» — это было не русское слово, вепсское. Вепсы — отголосок древнего и могучего племени весь — издавна проживали в тихвинских землях, там, где располагалась усадьба Бутурлина — в Шугозерье и дальше, по Паше и Капше-реке. Вепсы давно крестились и даже заимели собственного особо почитаемого святого — Александра Свирского, хотя многие из них по-прежнему поклонялись по урочищам священным камням, приносили жертвы озерам и рощам. Здешние же, родственные вепсам, племена — ижора — свою старую веру давно забыли, и уже не понять было, кто перед тобой — ижорец, русский или швед.
Люди исчезли — разбрелись по избам, вот только что были — и нет ни души, ни одного человека! Хорошо, Никита Петрович успел подозвать пробегавшего мимо отрока:
— Эй, паря! Алатыря Татарина где изба? Говорят, где-то на Новгородской…
— А вон Новгородская, — остановившись, парнишка показал рукою. — Вон овраг, за ним орешник — видите?
— Ага.
— Там и улица. Алытыря Татарина — третья от начала изба. Тут недалече — с полверсты.
Кивком поблагодарив парня, Бутурлин обернулся к своим:
— Слышали? Едем! Впрочем, погодь… Пистоли зарядите, живо! И сабли да палаши приготовьте.
— А что, Никита Петрович, думаешь, нынче жарковато будет? — ухмыльнулся пират.
— А вот поглядим! Может, и обойдется все… Но наготове будьте, ага.
Узкая — в ширину телеги — дорога, утопающая в желтовато-серой пыли, нырнула в овражек, густо заросший орешником, смородиной и малиной. Сразу сделалось темно и сыро, под копытами лошадей захлюпало. Позади вдруг заскрипел колесами еще один воз, под завязку груженный пахучим свежескошенным сеном, а впереди… Впереди вдруг возникли трое парней с пищалями наперевес! Узнав того самого детину в крашенном крапивой зипуне, Бутурлин недобро прищурился — в принципе, он чего-то подобного и ждал.
— Говорят, вы про Варсонофия выспрашивали? — хмыкнул «крапивный зипун».
На пищалях угрожающе дымились заправленные в курки фитили. И тяжелые литые пули уже были загнаны в ствол, и затравочный порох натрусили на полки. Оставалось только выстрелить, потянуть спусковой крючок… Тут близко все — не промахнешься.
— Ну, спрашивали! — Никита Петрович выхватил из-за пояса пистолет и, целясь «зипуну» в голову, на всякий случай выкрикнул тайное слово. — Говорят, дьякон-то хаживал в Нарву. Что звалась тогда — Везенберг.
— В Ригу он тоже хаживал, — опуская пищаль, удивленно отозвался детина. — И в Ревель, ага.
Нарва-Везенберг — Рига, Ревель — все это были тайные слова, данные воеводой Потемкиным для того, чтобы Бутурлин смог опознать верных людей.
— Гаси фитили, парни! — махнув рукой, громко выкрикнул «крапивный зипун». — Свои.
— Ясно! — отозвались позади.
Из телеги, из копны сена, вдруг выскочили четверо дюжих молодцов, вооруженных саблями и палашами.
— Свои так свои. Нам что делать, Ровинь?
Детинушка почесал затылок:
— Вы идите покуда… А мы… А мы, пожалуй что, Алатыря навестим.
Хмыкнув, он неожиданно подмигнул Бутурлину:
— Коль уж он вам так нужен, а?
Алатырь Татарин — коренастый крепкорукий мужик со светло-русою бородою и густой копною волос, выбивающихся из-под круглой суконной шапки — встретил гостей тревожно. Кивнув детинушке Ровиню, провел Бутурлина и его людей во двор, да, прежде чем запереть ворота, с подозрением осмотрел пустынную улицу, утопавшую в яблоневых садах и вишне. Вишня в здешних сырых местах вызревала плохо, да и яблоки вырастали кислыми — так их не есть выращивали, а для кваса. Кругом стояла тишь, изредка нарушаемая лишь лаем цепных псов да отдаленным эхом кукушки. Порывы долетавшего с Невы ветерка гнали по пыльной дороге тополиный пух, закидывали за ворота, так, что Алатырь, закрывая ворота, чихнул несколько раз подряд.
— Здоровьичка! — вежливо пожелал Петруша Волк.
Хозяин поблагодарил и, цыкнув на выскочившего из дощатой будки пса, пригласил гостей в дом — справную бревенчатую избу, срубленную на каменной высокой подклети. В свинцовых переплетах окон поблескивало стекло — верный признак не то чтобы ярого богатства, скорей — зажиточности. Видать, на верфях платили нехудо.
— На доски выменял, — перехватив взгляд Бутурлина, хмуро пояснил Алатырь. — Ну, заходите уже. Говорите, никто вас…
— Нет, — лоцман приложил руку к сердцу. — Ни она живая душа не видела. А что?
— Да лютуют свеи, — отворяя дверь в горницу, Татарин вошел первым. — Подозрительные стали — жуть! Хватают кого ни попадя. У нас на верфях уже двое так сгинули. Пришли стражники, увели… И поминай, как звали.
Ну да, конечно, шведы дураками не были и уже наверняка прознали о потемкинском войске. Уж ясно, кого это русские воевать собрались — тут и думать нечего!
Супруга Алатыря, высокая, с небольшой сутулостью женщина с приятным смуглым лицом, поклонившись гостям, поставила на стол нехитрую снедь — щучью уху, печеную белорыбицу да белый просяной кисель, заправленный конопляным маслом. Масло слегка горчило, впрочем, поели в охотку, Бутурлин же кое-что для себя прояснил.
По словам Татарина, в окрестных деревнях да селах ненавидевших шведскую власть людишек вполне хватало, а неподалеку, в болотах, и вообще скрывался, дожидаясь своего часа, целый отряд — человек около сотни!
— И матросы есть? — тут же поинтересовался Никита.
Хозяин покивал:
— За море многие хаживали. Не сомневайтесь, парни надежные. Сигнала только ждут! Как наше войско придет, так и ударим.
— Пораньше бы надо чуток, — положив ложку, лоцман усмехнулся и пригладил усы. — Нет, не на крепость нападать… Корабль захватить надобно. Ну, и на тот корабль — дюжины четыре…
— Кора-абль… — Алатырь Татарин задумчиво покачал головой. Скуластое озабоченное лицо его неожиданно посветлело, тонкие губы изогнулись в улыбке. — А ведь хорошее дело! На корабль охочие люди живо сыщутся. Я так понял, вы собрались на купеческие суда нападать?
— Ну да, — сверкнул глазами Бутурлин. — Коль уж война!
Сколько себя помнил Никита Петрович — да и любой другой человек — все время шла какая-то война, не рядом, так на окраинах. То со шведами воевали, то с поляками, то отбивались от крымских татар — нехристей. Этот вот, Алатырь Татарин, судя по висевшей в углу иконе — был крещеным. Что же касаемо войны… то, наверное, можно было бы какие-то межгосудраственные вопросы разрешить и переговорами, миром… Но до того обязательно нужно повоевать! А как же?! Сам Бутурлин, человек по сути дела служилый, воинский, даже и не представлял себе, как это так можно, чтоб без войны? Да никто тогда не представлял, такие уж времена на дворе стояли. Тем не менее ненависти к врагам — в данном случае к шведам — у Никиты Петровича никакой не было, несмотря на то, что они его сильно обидели — едва не казнили. Хотя — шведы же и помогли бежать, капитан Йохан Фельтског. Тем не менее воевать надо было — разгромить шведское войско, взять Ниен и крепость… А потом, силушку свою показав, можно и переговоры завести, да обратно с теми же шведами задружиться. Как испокон веков и бывало!