Андрей Посняков – Власть шпаги (страница 20)

Выпил помещик. Крякнул да закусил… вновь сладкими губками ключницы. Ну, не в горницу же за пирогами бежать? Лень ведь. Особенно ежели рядом такая вот… лежит, ноги вытянув, глазищами сверкает…

В Тихвин тронулись через пару дней. Сам хозяин, Никита Петрович, и с ним двое слуг, Ленька с Игнаткою. Так, на первое время — пока на посаде пожить да подходящее судно дождаться. Пока сговоришься со шкипером, пока то да се… Ваньку Карася нехудо бы сыскать, покалякать.

Двое слуг, холопов — в самый раз. Больше — на прокорм денег не напасешься, меньше — невместно. Скажут, что это за помещик такой? Не помещик, а какой-то шпынь ненадобный, нищеброд-шильник. По правде-то говоря, так оно и есть… но зачем же на людях бедность свою показывать?

Оделся молодой человек соответственно. Поверх льняной летней рубахи коричневый, крашенный луковой шелухою, зипун, а поверх зипуна — богатая лазоревая чюга — кафтанец для верховой езды и путешествий, с широкими рукавами по локоть. Серебряные пуговицы, серебристая же канитель по оборкам — пущай и не в золоте, а выглядел Никита Петрович вполне достойно, как помещику и приличествовало. Волосы расчесал, бородку пригладил, на голову летнюю суконную шапку нацепил — колпак с отворотами, тоже лазоревый, в цвет чюги. Молодец — хоть куда! Правда, шпага с таким кафтанцем не смотрелась, пришлось прицепить сабельку… А шпагу — в переметную суму, туда же, куда и камзол немецкий, и широкие штаны с чулками.

Под стать хозяину выглядели и слуги. Правда, одеты, конечно, попроще — рубахи да зипуны, однако чистое все, да кушаки узорчатые, да все в сапогах, не в лаптях, не босые. У каждого за поясом — кинжал, а в голенищах — нож засапожный. Это не считая карабина да пистолетов. Оружие-то не для красы — для дела. В лесах окрестных всегда лиходеев хватало. Шалили, нападали на путников да на торговые караваны. На вооруженного же господина с такими же оружными слугами напали бы вряд ли — больше потеряешь, чем поимеешь.

Ехали одвуконь. На одном — белом жеребчике по кличке Ветер — важно восседал сам господин, на другом — на шустрой кобылке Жельке — скакали по очереди слуги. Сначала — Ленька, потом — Игнатко, так вот весь путь и менялись.

Со всех сторон тянулись непроходимые леса и болота, частенько приходилось переправляться через многочисленные реки и ручьи. Кузьминский тракт, по которому ехали путники, летом был почти непроезжаем для тяжелых возов, потому местные людишки круглый год использовали сани-волокуши. Просто привязывали к лошади две жердины, да так и тащились — тут и по болотам можно, и вброд.

За день до посада не добрались, заночевали у Сарожи. Так называлось селение, где кузнецы-артельщики выплавляли из болотной руды крицы да перековывали в уклад. Название было не русское, вепсское — потомки древней веси до сих пор жили в здешних лесах.

С артельщиками путники и поужинали, да, помолясь, улеглись спать здесь же, у костра на травке, благо ночи стояли сухие, теплые.

На следующий день в путь выступили рано, еще засветло. Ехали быстро, почти не отдыхая, и уже к обеду замаячили впереди луковичные купола Успенского собора, выстроенного новгородским зодчим Федором Сырковым по приказу батюшки-царя Василия Ивановича специально для пребывания чудотворной иконы — Богоматери Одигитрии Тихвинской, хранительницы всех северных русских земель.

К собору и повернули, поехали по широкому многолюдному тракту — к монастырю шли и пешие паломники, и конные, и еще катили запряженные крепкими лошадьми возы со всякой снедью. Справа виднелась колокольня женской Введенской обители, там уже благовестили к обедне.

Переправившись через Тихвинку по деревянному мосту, Бутурлин и его слуги остановились перед вратами Большого Богородично-Успенского монастыря, верховного сюзерена тихвинского посада и всех окрестных земель. Сняв шапки, молча перекрестились, да, привязав лошадей у коновязи, подались вместе с паломниками к собору, где, отстояв службу, приложились к чудотворной иконе, испросив у Одигитрии счастья и успехов во всех делах.

Пасха нынче выдалась поздняя, недавно совсем отпраздновали, и многочисленные гости разъехаться еще не успели, а потому Бутурлин в монастырские гостиницы даже не заглянул, проехал мимо. Не остановился и на Торговой площади, у постоялых дворов, лишь перекрестился на две деревянные, стоявшие почти что друг против друга, церкви: шатровую — Спасо-Преображенскую, и пятиглавую — Святого Никиты епископа. Рядом с церквами, на пересечении Большой Проезжей и Белозерской улиц, высилась деревянная колокольня, к ней с обеих сторон примыкали торговые ряды. Тут же, рядом, на площади располагалась и таможенная изба с городскими весами — важней, там же брали пошлины в пользу монастыря со всякого, привозимого на посад, товара.

Выходило, что именно монастырь-то и собирался обманывать Никита Петрович со своей контрабандной медью, причем Бутурлин, как и все тогдашние люди, считал себя человеком искренне верующим. Что, однако же, его ничуть не смущало — и что с того, что обманывал жадных чернецов? Тихвинцы еще и целые бунты против монастыря устраивали, постоянно жаловались государю на примучивавших их настоятелей, да и вообще, особой богобоязненностью не отличались.

Всего на посаде насчитывалось четырнадцать улиц и больше полтысячи дворов, владельцами коих были зависимые от Большого монастыря торговые, пахотные и промышленные люди. Дома стояли настолько плотно, что у многих не оставалось места для ограды. У богатых купцов — дома большие, покрытые затейливой резьбой, а в окнах — свинцовые переплеты со вставленным в них стеклом! Что ж, стекло в Тихвине — не диво. Как и шведская мебель и картины на стенах.

Проехав по площади мимо торговых рядков и лавок, Никита Петрович и следовавшие за ним слуги, никуда не сворачивая, направились прямо к реке, на длинную Романицкую улицу, где располагался хорошо знакомый Бутурлину постоялый двор, а при нем кабак — кружал. Точнее, все было наоборот — кабак считался главным, а уж постоялый двор — так себе, в дополнение. Паломники подобные заведения не жаловали, так что с ночлегом там не должно было возникнуть никаких проблем.

Так и вышло. Хозяин — крепкорукий бородач лет сорока — встретил гостей с распростертыми объятиями, тем более что он хорошо знал лоцмана, останавливавшегося здесь далеко не впервые.

— Ба! Никита Петрович, батюшко! Тебя ли вижу? Вот уж гость так гость. Проходи, дорогой, не стой… Людишки мои коней-то твоих привяжут.

— И я рад тебе, Афанасий, — обнявшись с хозяином, улыбнулся помещик. — Вижу. Дела неплохо идут? Вон, и возы, и пристройка… Да и забор, вижу, новый поставил.

— От лихих людишек забор, — не забыв пожаловаться на деле, скупо пояснил Афанасий. — Повадились с Романихи на посад, тати поганые! По мелочи чего украдут — то кадку, то чан, то курицу. А все ж — жалко! Мелочь — не мелочь, а все — добро. Не они, шпыни, наживали, не им и красть.

— Так ты, Афанасий, собак заведи.

— Завел уже, — кабатчик кивнул на две дощатые будки у самых ворот. Рядом с будками сидели на цепи здоровенные псы самого недоброго вида. Сидели молча, не рычали, не лаяли… однако угроза от них исходила — будьте-нате.

— Ну у тебя и псинищи, — поежась, похвалил Бутурлин. — И что, все равно крадут?

— Да со всех сторон на двор пробираются… отвлекают собак… Ин ладно, — опомнившись, хозяин махнул рукой. — Проходи, дорогой Никита Петрович. Испей сперва чарочку, а потом велю обед подать. Тебе ведь в покои?

— В покои, — гость озабоченно покивал. — Не в людской же мне… Свободны покои-то?

— Свободны, господине, — красное лицо кабатчика вновь озарилось широкой улыбкой. — Гость один торговый из Вологды вчерась токмо съехал. Так что — живи. О цене сговоримся, дорого не возьму — ты ж меня знаешь.

Покоями хозяин постоялого двора называл летнюю неотапливаемую пристройку, нечто вроде светлицы или сеней с просторным ложем, обеденным столом и лавками, на которых обычно спали слуги. Брал он за нее с кого как… С Бутурлина попросил тридцать копеек в день. Вроде, если со столованием, не очень и дорого, однако примерно столько же зарабатывал в день хороший каменщик или плотник. Для Никиты Петровича, конечно, было дороговато, но куда деваться-то? Не в людской же — с шильниками да шпынями — жить. Помещик он или кто?

Так что расположились в покоях, в общем-то, даже с удобствами, разложив по сундукам вещи из переметных сум. Кафтаны, камзол… шпаги, пистолеты с карабином, порох…

— А пуль-то маловато!

Почесав затылок, Никита Петрович полез в кошель и, выдав пару серебряных монет, отправил Леньку за свинцом, наказав для начала пошататься по кузницам, а, уж коли там ничего не будет, так идти уже и на торг. Бывало, что кузнецы продавали не нужные обрезки, а еще можно было договориться о выплавке пуль подходящего калибра непосредственно в кузнице, за отдельную — не такую уж и большую — плату.

— Серебро береги, — напутствовал парня Бутурлин. — Старайся сторговать на всю деньгу, а то ведь дадут сдачу медяхами — что заведем?

Большая проблема имелась в те времена в государстве российском: серебро — и медь. Серебряные деньги и медные. Правительство царя Алексея Михайловича (точнее, некоторые, особо алчные московские бояре) издало особый указ, приравняв медные деньги к серебряным! То есть, к примеру, жалованье служилым людям — тому же Никите — платили медью, однако те же пять рублей медью это пять копеек серебром! Поди, проживи. А налоги, между прочим, брали серебряхами! Народишко, вестимо, роптал и потихоньку собирал силы для бунта.