Андрей Посняков – Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход (страница 5)
– То не страшно, – косясь на своих казаков, атаман ухмыльнулся. – Вооружены как?
– Сабли, копья… луки почти что у всех. Тюфяки! Тюфяки вижу! Большие. Токмо…
– Что – токмо?
– Токмо что-то людей около них не видать. И фитили не горят – не видно.
– Ага, – Иван довольно потер руки. – Видать, с порохом-то у татар – загвоздка! То славно… Десятник где? Силантий! Зеленый прапор – ввысь!
Взметнулся в небо зеленый, притороченный к копью флажок – что означало «делай, как я». Молодой атаман велел кормчему сворачивать влево, как и было договорено с головным атаманом на вечернем совете. Отряд Ивана Еремеева прикрывал левый фланг Ермакова войска, и главной его задачей было обеспечить высадку наемной, немецкой и литовской, пехоты, располагавшейся на держащихся чуть позади главных стругов судах.
В этом смысле основная задача лежала сейчас на пищальниках и пушкарях: пока немцы высаживаются, никак нельзя было дать врагу подняться, отсюда – залпы, одни только залпы, уж никак не одиночный огонь. Потому-то и хитрая винтовая пищаль молодшего воеводы сейчас, пожалуй, и не пригодилась бы. Иван ее и не доставал, отдал пока оруженосцу – пущай все же под рукой будет, мало ли, авось и сгодится? – сам же обычную пищаль нынче выбрал, как все.
И командовать не забывал – от того многое сейчас зависело.
– Левый борт – табань! Теперь – правый… Как немцы?
– Не отстают, атамане. Во-он их струги, рядом.
– Славно. По моей команде – расступимся, пропустим. Афоня! Что у татар?
– Проходы в засеках открыли! Видать, вылазку хотят устроить.
– Ну, хватит, слезай, – распорядился атаман. – Не то сейчас живо стрелой сшибут.
Афоня перекрестился и быстро спустился вниз, обхватив ногами мачту, в которую тут же воткнулись одна за другой три стрелы.
– Слава Богу, упасся! – хватая пищаль, улыбнулся мальчишка.
– Готовьтесь… Огонь!!!
Грянул залп – пушечный и пищальный, – увы, не причинивший особого вреда укрывшимся за засекой врагам, лишь щепки кругом полетели, а над головами казаков вовсю засвистели злые татарские стрелы!
Били на излет, но каждый казак имел добрый доспех – плоские кольчатые байданы, колонтари с толстыми стальными пластинами, а многие предпочитали немецкие да польские латы – кирасы с набедренниками и наплечниками, точь-в-точь такие, какая была сейчас на молодом атамане – черненый шведский доспех с серебряными узорами. Редкая стрела такие брони возьмет, да и то по большей части случайно.
– Пищали… Целься! Пли! Заряжай! Пушкари… Пли! Заряжай!
Зеленовато-серые клубы порохового дыма заволокли всю реку и мыс, так, что почти не видно стало, что именно делается у засеки. Лишь слышно было, как у немецких пикинеров запела сигнальная труба – их суда уже ткнулись носами в берег, и солдаты бросились сквозь камыши, навстречу вылетевшим из засеки врагам.
– Вперед! – выхватив саблю, бросил Иван. – Теперь уж и нам пора клинками поработать!
Опустив аркебуз, отец Амвросий – в колонтаре, в шишаке немецком – перекрестился и, вытащив из ножен плоский палаш, обернулся к Афоне:
– За мной держись, паря! Пистолеты не забыл зарядить?
– Не забыл, отче! – отрок тоже перекрестился. – Ох, спаси Господи!
– Ну, братие! – ухватившись за высокий форштевень, молодой атаман взмахнул клинком. – Не посрамим земли русской! Господь с нами. Вперед!
Впереди, у засеки, заухали немецкие барабаны, а из проделанных между толстыми бревнами проходов рекой хлынули татары! Впрочем, не только они – впереди, с короткими копьями в руках, завывая, бежали низкорослые вогуличи и остяки.
– В каре! – быстро приказал младшой воевода. – Пищальники – вперед. Целься! Огонь!
Раздался залп, тут же многократно повторенный и другими казаками, и немцами, бедолаги вогуличи с остяками попадали, а некоторые в ужасе разбежались.
– Бегут!!! – размахивая ослопом, радостно заорал Михей. – Бегут, вражины.
Впрочем, побежали далеко не все – основная масса татар как раз только что хлынула из-за засеки к берегу, явно намереваясь сбросить казаков в реку.
– Первый-второй – расступись, – привычно командовал Еремеев. – Стрелки в каре – марш! Первая шеренга – заряжай, вторая – целься!
Пропустив пищальников-мушкетеров, казаки – и стоявшие невдалеке немцы – живенько, но без лишней суеты, сомкнули ряды, выставив вперед копья… на которые и наткнулись выскочившие татарские всадники… А Иван, ухмыльнувшись, тут же скомандовал:
– Пли!
Грянул залп, гулкий и мощный, тяжелые пули сбивали из седел всадников, калечили, опрокидывали лошадей…
Иван махнул саблей – дала залп расположившаяся внутри каре вторая шеренга, затем – третья… первая как раз успела зарядить пищали… Залп!
Огонь, грохот и смерть, стоны раненых, вопли, ржанье коней и едкий пороховой дым заволок всю засеку, лишь изредка относимый в сторону ветром…
Казаки Ермака побеждали, их стройные ряды неумолимо приближались к засеке, на стругах победно реяли флаги…
И вдруг…
Вдруг из облака порохового дыма выскочили сверкающие доспехами всадники в зеленых епанчах, в островерхих стальных шлемах. Красивые сытые кони терзали копытами землю, всадники не скакали – летели, словно сказочные джинны, такие же могучие и непобедимые! Впереди, воодушевляя своим примером воинов, несся сам князь в узорчатой кирасе и золотом шлеме, с белым холодно-красивым лицом и аккуратно подстриженною бородкой, за спиной его развевался плащ из алого шелка, и точно такие же плащи трепал ветер на других всадниках, следовавших за своим предводителем по пятам. Телохранители.
– Уланы! – скосив глаза, сквозь зубы пробормотал отец Амвросий. – Отборные татарские сотни. А впереди – Маметкул-царевич.
– Лихо идут, – углядев Маметкула, младшой воевода покусал губу и жестом подозвал оруженосца – молодого молчаливого парня из разорившихся курских дворян, звали парня Якимом.
– Давай-ка, Якиме, пищалицу мою хитрую.
Оруженосец живо сдернул с плеча атаманскую винтовую пищаль, размерами больше напоминавшую аркебуз, нежели мушкет, – легонькую.
Зарядив оружие, Иван завел пружинку… вскинул приклад к плечу, положил ствол на рогатинку… прицелился…
Бабах!!!
Пуля угодила Маметкулу в кирасу, мигом вышибив незадачливого царевича из седла – он так и покатился кубарем, вверх ногами. Жив ли? Нет?
Татары замялись, закружили, завыли… Тут же грянул дружный мушкетный залп, за ним еще один… и еще… Снова заговорили пушки.
Спешившись, телохранители бросились к Маметкулу, потащили к реке – больше уже, пожалуй, и некуда было. Иван проворно вытащил из-за пояса подзорную трубу, глянул… Черт! Жив царевич-то!
И, опустив трубу, набрал в грудь побольше воздуха, закричал что есть сил по-татарски:
– Маметкул убит! Царевич Маметкул убит! Горе нам, горе!
Средь порохового дыма и грома выстрелов было не понять, кто кричит. Да и не расслышать особо – так, отдельные слова слышались.
И все же… ведь все видели, как царевич слетел с коня! На полном скаку… А теперь еще и эти крики.
– Царевич убит! – подхватили татары. – Горе нам, горе!
Вражеское войско охватила паника, все уже не сражались – бежали, кто куда.
А казаки Ермака Тимофеевича – русские, немцы, литовцы, татары – спокойно делали свое дело:
– Заряжай. Целься! Пли!!!
Желто-голубое, шитое золотом знамя Ермака, с изображением льва и единорога, победно развевалось над опустевшей засекой.
Глава 2
Остяцкие сказки
Стены ханской столицы и впрямь оказались подгнившими, кое-где и вообще зияли дыры, правда, вал казался высоким, и, если бы в осыпавшихся местах с умением расположить пушки, то…
– Не, атамане, – покачал головой отец Амвросий, словно бы подслушавший мысли идущего рядом Ивана. – Вряд ли бы тут и пушки помогли. Тем более пороха-то у Кучума и в самом деле не было – ты слыхал, чтоб татарские пушки палили?
– Нет.
– Вот и я не слышал.
Богатый город Кашлык, столица сибирского ханства, после разгрома татарской рати и бегства правителя лежал у ног победителей, словно готовая на все гулящая девка. Часть жителей ушла вместе с остатками войска, но большая часть осталась, надеясь, что «проклятые урусуты» все же окажутся не такими демонами, как их описывали биричи Кучума. Тем более – хан сбежал, войско – сбежало, и что же – дом, имущество нажитое, вот так вот запросто бросить? Хорошо тем, у кого злато да серебро имеется – сунул в мешок, да на коня – в степи богатому везде хорошо, как, впрочем, и нищим побирушкам – этим вообще все равно, где и под кем жить, какая разница? Да и защищать нечего. А вот тому, кто не такой уж и бедняк, но и не богатей, не уважаемый всеми купчина – торговец мехами и людьми, не витязь благородный? Дом, семья, небольшой земельный надел, мастерская? Это все здесь оставить? А на новом месте что? Вот потому-то и не ушли люди, попрятались пока, выжидали – понимали, грабеж поначалу будет жуткий, как не быть?
Это и казаки понимали – за тем и пришли. Головной атаман Ермак Тимофеевич, по обычаю, отдал город на разграбление на три дня, однако предупредил, чтоб особо не увлекались и на ночь обязательно уходили в разбитый на берегу Тобола лагерь, к стругам, под защиту пушек и выставленной стражи. Еще бы, казаков-то (если считать с немцами, литовцами и татарами) меньше тысячи было, а в Кашлыке – раз в шесть-семь населения больше осталось. Правда, сейчас местных терзал страх, да и воевать они не умели – все же не воины, простые горожане – и, тем не менее, случись что из ряда вон – могли бы и подняться, массой одной задавили бы! Это все атаманы Ермака хорошо понимали – Иван Кольцо, Матвей Мещеряк и прочие. Строго-настрого приказали – особых зверств не чинить! Иначе… иначе можно и головы лишиться.