Андрей Посняков – Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход (страница 44)
Однако дед еще предупреждал, что сир-тя захотят захватить всё! Всё, до чего только смогут дотянуться, и подчинить себе всех людей. Сейчас они просто копят силы… может, казакам удастся, покуда колдуны еще не очень сильны… О, великий Нум-Торум! Если бы удалось всё… Если бы!
Оглянувшись по сторонам, отрок отвязал от пояса дедовский бубен, стукнул пальцами по туго натянутой коже, звякнул бронзовыми подвесками… Бубен отозвался сразу же, словно только того и ждал – зазвенел, зарокотал глухо, словно бившие о берег волны. Маюни улыбнулся, погладил бубен, провел пальцами и вновь принялся молиться.
Отец Амвросий, проснувшись на миг в своем шатре, прислушался и недовольно хмыкнул: опять этот язычник тешит бесов своим дурацким бубном! Младой, а упертый… так дед его был – волхв, и сам себя парень волхвом называет – шаманом. К слову Христову глух! Вон и сейчас не спит, лживых своих богов молит… чем он сам-то отличается от колдунов… которых, может, и нет вообще? Может, вымерли они все от мора да глада, сгинули – а златой идол остался. И капища… Капища – разрушить… А идола… идола – унести…
Уронив голову на кошму, священник снова захрапел под тихий рокот шаманского бубна.
А чуть поодаль проснулась в шатре Настя. Сперва полежала с закрытыми глазами, покуда не поняла, что проснулась, ушел куда-то сон, улетел, сгинул, хотя еще вчера казалось, что можно проспать и несколько дней подряд. Казалось… Да вот не спалось что-то – думалось. Об атамане думалось, об Иване, добром молодце, что давно уже смутил сердце кареглазой девы. Смутил, отдалился… но никак не хотел из сердца девичьего уходить. Вот и тогда, когда вдруг появилась та огромная зверюга, он ведь хотел защитить Настю, обнял, не оттолкнул… А потом… Потом вновь отдалился, даже не разговаривал больше. Может, потому что делами важными занят был? Или… сердце остыло? Да и не загоралось вовсе, просто показалось все… показалось… Ну и пусть! Пусть она, Настя, простого тележника дочь, но свою гордость имеет! И нечего тут… нечего… Сама не заметила девушка, как навернулись на глаза злые слезы, как губ затряслись… Едва удерживаясь от рыданий, девчонка выскочила наружу, подошла к костерку, уселась рядом с Маюни:
– Можно, я с тобой посижу? Я тихонько.
– Сиди, да-а.
Так и просидели до утра вдвоем, молча. Маюни лишь иногда трогал пальцами бубен, а Настя шевелила прутиком угольки, да запекла остаток форели. Разломила кусок пополам, протянула отроку:
– На.
Так же молча и пожевали, прислушиваясь к перекличке дозорных:
– Славе-ен город Москва!
– Град Смоленск славен!
– Усолье!
– Вычегда!
– Кострома-а-а!
– Славе-ен город Москва!
Так и не заметили, как стало быстро светать, как вспыхнули почти разом оба солнца, одно – истинное – за деревьями, второе же почти прямо над головой.
– Эй, робяты! – нагнувшись, растолкал Чугреев. – Вы тут спите, что ль?
И впрямь уснули! Прям тут и прикорнули, у костерка, оба, свалились на мягкий мох. Так и спали, обнявшись, а, разбуженные громким голосом десятника, разом вскочили на ноги, смущенно щуря глаза:
– Ой!
Глянули друг на друга – и рассмеялись.
– Ой, Маюни, у тебя травищи-то в волосах, ух!
– Ты на себя посмотри, да-а.
– Ой! – Настя вдруг замерла, бросив удивленный взгляд в блеклое синее небо. – Что это? Летучий дракон?
Казаки, и сам атаман, словно бы невзначай случившийся рядом, запрокинули головы, кто-то схватил пищаль, а Маюни, вздернув лук, живенько наложил на тетиву стрелу с перьями трясогузки.
В небе, над озером, не очень-то высоко, расставив кожистые, словно у летучей мыши, крылья, парил бесхвостый, отвратительный с виду, дракон с узкой и вытянутой, с каким-то уродливым гребнем сзади, мордой и двумя когтистыми лапами. Время от времени открывая пасть, дракон издавал омерзительный вопль, похожий на громкий крик выпи, впрочем, вовсе не это привлекло к себе внимание казаков. На холке летающего чудовища, свесив ноги, сидел человек, судя по всему, внимательно осматривающий округу! Что за человек, во что одет, было не очень-то видно из-за бьющего в глаза солнца, однако Иван поспешно послал оруженосца Якима в шатер, за подзорной трубою.
– Это что еще за чудо? – щуря глаза, переговаривались меж собою казаки.
– А крылья-то – саженей в пять!
– Не-е, помене – в четыре.
– Господи, а что там за рожа-то? Небось татарин?
– Что-то не слыхал я, братцы, чтоб кучумовы татары драконов таких приручили!
– Может, из пищали его?
– А что? А ну, братцы… Атамане, ты как? Шарахнем?
– Ой – улетает, гляньте-ка!
– Словно слова наши услышал, ага.
Оруженосец Яким, подбежав к Еремееву, протянул трубу:
– Принес, атамане. Вот.
Иван быстро приложил окуляр к правому глазу, но было уже поздно, атаман только и смог рассмотреть бесхвостый огузок чудовища да спину его седока – то ли в панцире из костяных пластин, то ли просто в коротком кафтане, и в круглой черной шапке с пришитым лисьим хвостом.
– Ну, оглянись же, сволочина, оглянись! – кусал губы Иван.
О, чудо! Всадник вдруг обернулся….
Атаман не поверил своим глазам, узрев у хозяина дракона вместо лица зияющий темными глазницами череп!
– И вправду колдун…
Опустив трубу, молодой человек потер пальцами шрам.
– Что там, атамане, что? – допытывались казаки.
Иван с ухмылкою отмахнулся:
– Так, ничего особенного… Так…
Глава 9
Как собаки, драконы
Иван подумывал было отправиться на разведку и самому, возглавив один из отрядов, однако появление всадника верхом на летучем драконе вконец спутало все его планы. Атаман никак не мог отделаться от мысли о том, что всадник тоже был разведчиком, соглядатаем колдунов сир-тя, и появился он здесь отнюдь не случайно.
И все же сидеть на мысу и ждать у моря погоды было бы непростительной тратой времени, поэтому Еремеев все же выслал казаков на разведку на двух стругах, а часть пушек и фальконетов велел снять, установив на берегу, между перегораживающими весь мыс камнями. Там же расположил и казаков с пищалями, оставив на стругах лишь небольшое количество воинов, в основном лучников, и – все же! – несколько пушек – мало ли что за чудище появится вдруг из воды? Здесь хоть и мелководье, а предосторожность не помешает – не зря же соглядатай делал облет!
Вернувшиеся к вечеру разведчики во всех подробностях доложили обо всем, что им удалось увидеть. С их слов атаман начертил карту, особо выделив опасные места и волоки – на этот раз не такие уж длинные, зато опасные, проходившие через густые заросли папоротников и кустов.
Ближе к ночи разговор вновь зашел о соли, о менквах, которые то ли умели выпаривать соль из воды, то ли нет…
– Да, говорю же вам, пресная вода-то! Какая из нее соль?
– Но откуда-то она у них есть! Откуда?
Вот этот вопрос хотелось бы выяснить, но еще больше хотелось поскорее добраться до золотого идола и, как выразился отец Амвросий – «до гнусных богомерзких капищ»!
– Что, правда мертвая голова у того, что летал на драконе? – не уставал допытываться священник. – Ах, жалко я не видал.
– Да и я, увы, видел мельком.
Покачав головой, Еремеев задумчиво скривил губы:
– Ну, явно череп под шапкою – аж кости блестят.
– А, может, просто маска, забрало, шлем?
– Может. Говорю же, не разглядел толком.
Вопреки подспудным ожиданиям атамана, наступившая ночь прошла спокойно, лишь где-то в отдалении, в глубине полуострова, слышались приглушенные вопли и глухое рычание какой-то зверюги. Впрочем, усиленная в два раза ночная стража ничего подозрительного не заметила – никто к мысу не рвался, не шел. Ночные птицы махали крылами, кричали… так они всегда кричат.
Иван задержался у костра, обдумывая свои дальнейшие планы и искоса поглядывая на другой костерок, соседний, где обычно собирались девушки ненэй ненэць, а с недавних пор – и Устинья с Настей. Учили язык, понятно. Вот только почему кареглазая краса давненько уже к атаманскому костру не шла? Обиделась, что ли? Так на что обижаться-то? Вроде бы никаких злых слов Иван ей не говорил, не бросал недобрых взглядов. Почему тогда? Чего дулась-то? Ну ведь явно дулась!
А вот пойти, да и спросить прямо! Да-да, пойти, вот прямо сейчас… Еремеев дернулся было, но тут же уселся обратно на камень. Нет, не сейчас! Подождать, пока все казаки улягутся, нечего слабость свою на всю ватагу показывать. Отношения атамана с девушкой только их самих и касаются, нечего, чтоб кто-то другой об этом знал.
Медленно казачки расходились, медленно, видать, не очень-то утомились, да и ночь оказалась на удивление спокойная, звездная.