Андрей Посняков – Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход (страница 29)
– А мы-то, можно подумать, море видали! – расхохоталась Авраама. – Одначе, девы, меня же едва волнищей не смыло!
– И меня!
– И меня тоже едва не унесло в пучину!
– Господь упас и Пресвятая Дева! Не то плясали бы посейчас у царя морского – утопленницами.
– Свят, свят, свят! А помолимся-ко, подруги!
– Да-да, помолимся!
– Что, прямо так вот, нагими? – заплетая косу, дородная – кровь с молоком – Онисья недовольно прищурилась. – Разве в таком-то виде можно молиться? Платье-то наше еще когда высохнет.
Настена нахмурилась, пригладила каштановые, с прядями золотистыми, волосы, головой качнула:
– Я так думаю, что молиться-то в любом виде можно. Лишь бы от сердца молитва шла. У нас ведь – от сердца, так, девы?
– Так!
– Так и помолимся же!
– Господи, святый Боже, благодарим тя…
– Богородица Дева…
Девушки молились, встав на колени прямо в песок, клали поклоны, крестились – простоволосые, нагие, одна красивее другой!
Три светленькие, с волосами, как выгоревший на солнце лен – осанистые Онисья и Владилена, худощавая, с конопушками, Федора; пятеро чернявеньких – смуглые Олена с Аксиньей, маленькая Устинья, высокая, похожая на цыганку, Глафира, ну и Катерина-краса с бровями собольими, с грудью большой, упругой… у рыженькой белотелой Авраамы, конечно, не такая грудь, да и у Насти… Но тоже ничего, упругие, сладкие… Ах, красивы девки, с тонким станом, со спинками гибкими, ровно у ласковых кошечек, у многих рядом с копчиком – ямочки – так бы и погладить, ага! Кто-то, как Онисья, Катерина, Авраама – белокожие, как царевны или уж, по крайней мере, боярышни – кто-то смуглявый, как ханские жены, а вот у Настасьи кожа золотисто-нежная, шелковая, и столь же нежная крепкая, хоть и не очень большая, грудь с торчащими коричневые сосочками, верно, сладкими-сладкими и на ощупь – упругими, нежными… так бы и поцеловать, обхватить губами, ласкать языком! А какая тонкая талия у Насти! И ребрышки кое-где выступают под кожею, особенно когда дева вот эдак потягивается… как только что потянулась… Ноги длинные, плоский животик с темною ямочкою пупка, а ниже… Вот девушка повернулась, покачивая стройными бедрами, подошла к воде, наклонилась…
Ах!!!
Маюни чуть сознание не потерял от всего увиденного! Нет-нет, он вовсе не собирался за кем-то подсматривать, просто искал укромное место – помолиться своим богам… Искал-искал и нашел… то же самое, что и нагие красавицы-девы! Теперь бы, конечно, уйти, поискать какую-нибудь полянку… да-да, уйти! Но… ноги что-то не шли, словно вросли в землю. Может быть, это и есть черное колдовство сир-тя? Может, оно уже прямо здесь, на этом берегу, началось?
Ушел бы отрок, да не шли ноги! Не шли…
Вот еще одна дева подошла совсем-совсем близко к кустам, к прятавшемуся за ними – нет, он не прятался, просто стоял! – Маюни, перевернула распростертую на ветвях рубашку. Юный остяк как-то ее раньше не замечал, а ведь тоже – очень красивая дева… как и все здесь. Но эта – именно ему под стать: небольшого роста, худенькая, темно-русые густые волосы, глазищи синие, сияющие, словно в ночном небе звезды, смуглая кожа, а грудь такая аппетитная, что, кажется, взял бы – и съел. А на левой груди, у соска, ма-аленькая такая родинка. Ах, Устинья… Если и будет когда-то хозяйка в доме у Маюни, то вот такая, как эта… Или такая, как Настя… высокая, стройная… Нет – про Настю – это просто мечты, а вот эта… Вот повернулась боком, руки подняла – и тоже видны под смуглой кожею ребрышки! – вот замерла, к чему-то прислушалась, наклонилась… и посмотрела, казалось, прямо парню в глаза! Маюни аж попятился.
– Что там такое, Устинья? Что увидала-то?
Ага, вот как ее зовут – Устинья…
– Да, кажется, будто кто-то в кустах сидит, смотрит.
– Зверь, верно!
– Ой, девы… Мне что-то страшно! Вдруг да там такая же рогатая ящерица с дойную корову величиной! Как сейчас выскочит, ка-ак даст хвостищем…
– Да ну тебя, Авраама! Вечно ты все выдумываешь, пугаешь.
Настя тоже подошла к кустам, всмотрелась, потом обернулась к подружкам:
– Сейчас все вместе – кинемся, посмотрим, ага? Если кто там и сидит, так он нас сам боится. А ну-ка, пошли!
Вот тут Маюни не выдержал – бросился, наконец, бежать, да не так, как лесной человек – неслышно, а как русские бегают – аж весь лес трещит! По крайней мере, именно так пареньку и казалось. Может быть, от того, что так сильно билось сердце?
Позади, от реки, вдруг послышался крик:
– Ой, девы! Смотрите-ка – лодка!
Это крикнула Катерина, она вместе с цыганистою Глафирою и юркою, с конопушками, Федорой оставались у реки и шариться по кустам вовсе не собирались. Кому надо, тот пусть там и носится, а нам и тут неплохо!
– Вона, вона, из-за излучины вынесло…
– Ой, девоньки… А в ней ведь кто-то лежит!
– Надо казаков позвать!
Не в меру любопытные Настена с Авраамой, услышав такое дело, переглянулись:
– Зачем казаков? Сперва сами глянем!
Сказали и, забыв про того, кто – может быть – таился в кустарнике, со всех ног бросились к речке. Не останавливаясь, вбежали – с брызгами – в воду, подтащили челнок к берегу… с опаской глядя на лежащего в нем человека… не понятно, то ли мертвого, то ли…
Настя наклонилась, прислушалась:
– Нет, он дышит. Только слабо, слабо.
Странный был человек – голый по пояс, в оборванных самоедских штанах из тонкой шкуры оленя, он чем-то напоминал Маюни: такой же смуглокожий, маленький, узкогрудый… и чрезвычайно худой, словно его специально морили голодом. А вот широкое скуластое лицо с узкими закрытыми глазами вовсе не напоминало довольно приятную рожицу юного остяка – тот-то был по виду, как русский, даже и волосы светлые – а вот этот… Узкоглазый, волосы – жесткие, черные, как вороново крыло, и даже еще чернее.
– Давайте-ка, девы, повернем его да водицей на лицо брызнем… ага… Господи, он еще и ранен!
Левый бок незнакомца был весь в крови, мало того, в ране торчал обломок стрелы, едва-едва заметный!
– Я все же сбегаю, позову казаков…
– Беги, Устинья… Рубаху только надеть не забудь.
– Ой!
– И нам бы нехудо одеться…
Первым на зов явился Маюни, а за ним уж – и атаман с отцом Амвросием, Афоней Спаси Господи и ландскнехтом Гансом Штраубе. Последний за свой веселый нрав и незлобивость пользовался большим расположением девушек, коих, как неоднократно заявлял, искренне любил всех… но почему-то особенно выделял статную светлоокую Онисью. Вот и сейчас, глянув на нее, облизнулся – ну до чего же аппетитна в одной-то рубахе. Высокая-то грудь так и выпирает, соски сквозь полотно торчат! О, святая Бригитта – ну, как же такое вынести? Разве что ввязаться в какую-нибудь хорошую драку… либо шнапсу потребить немерено, так, чтоб орать гнусным голосом непотребные солдатские песни, размахивать кулаками, ругаться, а потом упасть под лавку да там и уснуть.
– Ах, фройляйн Онисья, это вы лодку заметили?
– Мы все.
Настя обернулась:
– Тут раненый. Не знаю, что с ним и делать – сейчас попытаемся перевязать, а уж там как Бог даст. Больно у много крови вытекло. Там, в левом боку стрела… думали вытащить…
– Не надо! – сразу же запретил отец Амвросий. – Тогда совсем кровью изойдет.
Смугленькая Устинья вдруг вскрикнула:
– Ой, ой! Он глава открыл, кажется.
– Кто ты, человече? – склонился над раненым атаман.
Бедняга ничего не ответил, лишь со стоном закатил глаза.
– Постой-то постой, ты только не умирай, ага… – Еремеев обернулся и жестом поманил Маюни. – Поговори с ним, может, он твою речь поймет.
Кивнув, отрок что-то быстро спросил… Раненый открыл глаза… что-то прошептал одними губами – ответил.
– Он из рода Харючи, – быстро перевел Маюни. – Охотник.
Перевел и снова наклонился, спросил что-то. Раненый застонал – девушки перевязывали – потом вытянулся… встрепенулся, даже привстал на одной руке, оглядывая столпившихся вокруг людей со вспыхнувшей в темных глазах надеждой. И стал говорить, говорить, говорить – облизывая тонкие губы, с надрывом, как будто очень хотел успеть что-то сказать, до того, как…
– Что? – тихо перебил атаман. – О чем он?
– Сказал, что сейчас умрет – он чувствует… мы все чувствуем… Ага! Вот…
Несчастный вдруг резко замолк, поник головою, и узкие глаза его вновь закатились, на этот раз уже навсегда.
– Умер, – негромко промолвил юный остяк. – Он просил похоронить, я сделаю, я знаю, как хоронят у народа ненэй ненэць – харючи ведь их род, да-а.
Еремеев скорбно кивнул: