Андрей Посняков – Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход (страница 26)
– Да согласен, согласен, – пробурчал Еремеев. – Чего уж с вами поделать-то? Одначе в посаженые отцы кого-нибудь присмотрите, да и других… Впрочем, успеете.
Кольша и Авраама вышли из атаманского шатра, держась за руки. Остановились невдалеке от караульного костра, отошли чуть в сторону и долго целовались – крепко и сладко.
А в шатре, укладываясь спать, вздыхал о своей судьбе атаман. Вот бы и с Настей так – позвать в шатер, кольцо на палец надеть, о сватах да и пире свадебном подумать. Нельзя! Слухи-то все равно поползут, не без этого. Кольша – простой казак, хоть и кормщик, а он, Иван Еремеев – атаман, за всех и за всё в ответе. Нетерпенье свое выказывать – не пристало. Любовь – слабость, а вождь должен сильным быть, без всяких чувств, словно выкованным из стали! Только такого ратный люд уважать будет, и только такому – верить. Чуть расслабишься – не заметишь даже, как и уважение все пропадет, и вера. Разброд начнется, распад, не ватага уже станет, не боевая сотня, а просто сброд. И хотелось бы, конечно, как Авраамка и Кольша, да… Атаману нельзя быть слабым, нельзя чувства свои показывать, нельзя таким, как все, быть. Нельзя! Что дозволено простому воину, непозволительно командиру. Железным, стальным – не быть, так хотя бы казаться – обязательно, иначе никак.
День ото дня становилось все теплее, солнышко пригревало все жарче, в лесу на деревьях, словно весной, набухали почки, а кое-где уже начинала пробиваться молодая листва.
– Господи, это зимой-то! – дивились те, что не были с атаманом в разведке, казаки.
Те же, кто был, лишь ухмылялись – подождите, то ли еще будет! Еще насмотритесь много чего.
Лед на реке становился все тоньше, желтел и прямо на глазах таял. Отрываясь от припоя, уносились вниз по течению подтаявшие ноздреватые льдины, а к исходу десятого дня пути вода и вовсе очистилась, хотя и казалась еще студеною.
Ах, как обрадовались казаки. Ну, наконец-то! Даже и те, кто не очень-то верил – теперь убедились, что их атаман оказался прав! А ведь вроде бы обычный молодой парень… да нет, не обычный – решительный, волевой, уверенный, да и вообще – будто из стали!
Переночевав, торжественно, с молебном, спустили струги, погрузив на них артиллерию и все припасы, отчалили…
Господи! Хорошо-то как!
Хоть и невелики кораблики, а все же по воде плыть – это не пешком по лесам шарахаться, да еще на себе все припасы тащить. Освободившаяся ото льда река сделалась заметно шире, привольнее, по берегам зеленел лес – сосны, ели, осины, к ним добавились и кустарники – малина, смородина, ольха с вербою, плакучая, клонившаяся ветвями к самой воде, ива.
– Малина да черемуха зацветут скоро, – не могли надивиться, казалось бы, привычные ко всему воины. – Эдак и ягод скоро дождемся.
По пути ловили сетями рыбу – плотву, налима, щуку, бывало попадались и осетры, и форель, а как-то раз вытянули совсем уж неведомое чудо-юдо: небольшую, длиною примерно с локоть, рыбину в передней своей части покрывала не чешуя, а костяной панцирь, грудные же плавники чем-то напоминали весла.
– И что за рыба такая? – почесывая голову, недоумевал кормщик Кольша Огнев. – Словно ливонский рыцарь – в броне.
– Это панцирь у ея такой, как у черепахи, – отец Амвросий честно пытался хоть что-то объяснить. Не всегда получалось.
Особенно когда на середине реки казаки заметили, как взбурлила вода, да быстро ушло в глубину скользкое змеиное тело длиною саженей в пять!
– Это что же, тоже рыба?
– Скорей уж змей морской!
– Речной тогда уж.
– Ой, братцы, – с опаской поглядывая в воду, воскликнул Силантий Андреев. – Может, нам пушки да тюфяки зарядити?
Иван, услыхав его слова, улыбнулся:
– Понадобится – зарядим. А со змеями да драконами и пищалями сладим – ништо! Это же не василиски да не упыри, не нечисть лесная – от обычной пули дохнут.
– Ой, спаси Господи, братцы!!! – вытащив сеть, вдруг заголосил, отскочив в сторону Афоня-послушник. – А это-то кто еще? Ой… страшной какой! Зубастый!
Выловленный зверь, по мнению отца Амврозия, оказался очень похож на маленького – чуть побольше локтя, скорее даже – в сажень – «коркодила». С четырьмя перепончатыми, как у тритона, лапами, длинным хвостом и вытянутой, усеянной многочисленными зубами мордой, зверь оказался чрезвычайно подвижным и агрессивным – рассерженно бил хвостом, шипел, пытаясь выпутаться из сетки, а неосторожно приблизившемуся кормщику едва не откусил палец!
– Ох ты, ну и бес! – еле-еле успев отдернуть руку, Кольша пнул неведомую тварюгу ногою, сбросив обратно в реку.
– Не-е, – глубокомысленно заметил Афоня. – Ушицы с этакой страхолюдины не наваришь, точно.
– Ой, ой! – глянув на берег, вдруг заголосила Авраама, до того, как и все, заинтересованно рассматривавшая сброшенного со струга «беса». – Гляньте, там, за ракитою…
Вот уж то было чудо!!! Никогда казаки такого не видели, никогда!
По левому бережку, за ракитовым кустом, в полсотне шагов от неспешно проплывающих стругов, не обращая ни на кого внимания, словно выпущенная на луг корова, с аппетитом пожирала свежую травку здоровенная – сажени в полторы – ящерица с длинным хвостом и тупой ноздреватой мордой. На спине ящерицы громоздился оранжевый округлый гребень, величиной с парус струга, мощные лапы, чем-то похожие на куриные, заканчивались когтями.
– Ишь ты, коровища! – с восхищением рассматривали казаки. – Интересно, парус-то ей зачем? Неужто по реке заместо корабля плавает? Такая и струг перевернуть может.
– Маюни! – обернувшись к корме, атаман позвал проводника. – Ты таких зверей видал?
Отрок отрицательно качнул головой:
– Не видал, нет. И дедушка мне про таких ничего не рассказывал, да-а.
– Так ты этих уже земель не ведаешь?
– Не ведаю, – негромко промолвил парень. – Одно только знаю – это очень, очень нехорошие земли, да-а. Здесь черное колдовство – повсюду.
– Вот каркает! – нехорошо усмехнулся толстоморденький молодой казак по имени Олисей Мокеев, родом из тамбовских посадских людей. – Каркает и каркает, пугает. И то ему не хорошо, и это – плохо. Как врезал бы веслищем, а ну!
– А ну – цыть! – вступилась за своего юного друга Настена. – Не то сейчас как сама двину – мало не покажется, ага!
– Да я ведь так, просто… – казачина сразу пошел на попятный, но в воду сплюнул со злобой и что-то себе пробурчал. Наверняка что-то не особо лестное про остяка и про «атаманскую зазнобу», чтоб ей пусто было.
«Атаманская зазноба» кое-что, кстати, расслышала, потому как глухотой не страдала и слух имела острый. Расслышала, но раздувать скандал благоразумно не стала – к чему? Тем более по берегам звери такие чудесные, да и растения столь же чудные пошли: вроде бы и обычный папоротник, но в две сажени высотой, разлапистый, да и вообще похожий на дерево.
Казаки тоже дивились:
– Вот так папоротник! Такой, верно, и на дрова хорош.
– А вон малинник – как лес!
– А там, вона… бузина, что ли…
– Видал я под Могилевом бузину!
– Но там-то она куда как меньше будет.
– Ой, ой. Спаси Господи! Смотри, братцы, смотри!
Афоня показал рукой на еще одну ящерицу, точнее, из уважения к размерам сказать, ящера размером с корову. Шипастого, отвратительного на вид, но вроде бы не злого, мирно сдирающего зубами кору с небольшого дубка.
– Ишь, лакомится, – прокомментировал послушник. – То-то я и смотрю – ни оленей, ни кабанов не видать. Верно, таких вот зверин испугалися, да глубже в тайгу подались.
– Куда только нам самим податься, – мрачно заметил Андреев. – Я про ночлег говорю. Ежели такие ящерицы будут вокруг бродить… Эти-то хоть травоядные, дак ведь и хищные есть! А ну как нападут? И выстрелить не успеешь.
– Молодец, Силантий, – поощрительно покивал атаман. – Дельные мысли молвишь. И впрямь думать бы надо – где на ночлег встать. В таком разе – хоть на стругах оставайся.
– Да и на стругах нехорошо, – перегнувшись через борт, отец Амвросий посмотрел в воду. – Из реки-то кто хошь может вынырнуть. Змей водяной или еще какая зубастая погань. Так что лучше уж на бережку. Нашими молитвами упасемся.
Стало совсем жарко, многие казаки давно скинули зипуны, а некоторые – и рубахи. А вот девчонки так и парились в сарафанах, снимать не смели – это как же, в одних рубахах перед мужчинами показаться? Стыд и позор! И так-то ходили простоволосые, что вообще-то тоже для честной девушки стыдно.
На ночлег остановились еще засветло, причалили к излучине, затащили носы стругов в прибрежный песок, пушки зарядили, фальконеты, ближе к лесу караульных с пищалями посадили, костры лишь до сумерек жгли, потом затушили да полегли, помолясь, спать. Помня о неведомых зверях, караульщики сторожу несли исправно, без понуканий, прислушивались, зорко вглядываясь во тьму.
Недавно прошел небольшой дождик, и с высокого приметного дуба, под кроной которого и обосновались казаки, стекали, падали в траву тяжелые прозрачные капли.
Из лесу всю ночь доносились какие-то жуткие крики, рычание, писк – словно бы кто-то кого-то рвал, кто-то кем-то поужинал. Обычное дело. К берегу ни одна тварь не выползала, да и на реке никто ни за кем не гонялся, лишь на самой заре заплескала на плесе рыба.
На заре казаки и поднялись, чтобы с первыми лучами солнца пуститься дальше – вниз по теплой реке Асях, на поиски вожделенного золотого идола. Золотой морок давно застил глаза всем, заставляя двигаться вперед со всей возможной скоростью и отвагой. Одного лишь отца Амвросия да еще, может быть, его верного послушника Афоню, как-то не особенно волновало богатство – куда более прельщала мысль нести слово Божие диким народам. Разрушить проклятые капища, выстроить церковь, крестить дикарей… Для такого дела не жалко и жизни, да и нет ничего худого в том, чтоб, в случае чего, просто погибнуть не ради поганого злата, а во славу Господа нашего Иисуса Христа!